Ночная кукушка
Автор:
rakugan
Бета: Nadalz
Категория: гет
Жанр: притча с открытым финалом
Пейринг: ТР/ММ
Рейтинг: R
Саммари: история о том, как сложно бывает сделать выбор.
Предупреждение: смерть некоторых персонажей (не главных)
Примечание: Фик написан на битву «Канон vs AU» на «Астрономической башне»
Задание: Авторский фик 6 – Право на выбор



Пролог


Письмо пришло в двенадцатом часу, когда она уже легла и потушила свет. Сова ударилась в стекло с негромким стуком, будто кто-то бросил снежок. Нащупав на стуле сброшенную шаль, Минерва накинула ее на плечи и встала.
Оконная рама примерзла и не сразу поддалась движению палочки. Снаружи шел снег — мелкий, колючий, он ложился на подоконник с сухим шорохом. Впрочем, там, где топталась сова с привязанным к лапе письмом, снег смело взмахами крыльев, и на белой ровной поверхности осталось темное пятно.
Впустив птицу, она отвязала свиток и зажгла свечу. Письмо было не запечатано, а просто перевязано тонким зеленым шнуром с серебряной нитью. Повинуясь касанию палочки, шнур змейкой соскользнул на стол. Лист пергамента, плотный и словно чуть восковой — из-за чар, защищавших от дождя и снега, — мгновенно развернулся, едва его освободили от пут.
По листу наискосок бежали строчки, написанные фиолетовыми чернилами. Почерк казался смутно знакомым, но, лишь дочитав до середины, она наконец вспомнила, где уже видела эти высокие острые буквы d и небрежные l. Письмо было совсем короткое:

Дорогая Минерва,

не стану тешить себя надеждой, что ты помнишь тот наш разговор почти десятилетней давности, когда я предлагал тебе работу. Тогда ты ответила отказом, что меня очень расстроило. На случай, если за это время ты вдруг поменяла мнение, хочу сказать, что место все еще вакантно. Условия остаются прежними, но оклады в лаборатории выросли с тех пор вдвое — цены постоянно идут вверх, а я не хочу, чтобы мои люди испытывали недостаток в средствах.
Как твои дела? Надеюсь, все хорошо. У меня все благополучно, если не считать дрянной погоды, которая действует мне на нервы. Но над ней я, к сожалению, пока не властен.
Как поживает Мартин? Я слышал, он сейчас доцент в Массачусетском институте теоретической магии. Нравится ли ему в Америке?
Свой ответ отправь с этой же совой.

Л. В.


В первое мгновение она не почувствовала ничего, кроме ярости. Как он смеет? Как у него хватает наглости?.. Даже руки задрожали. Она уже готова была схватить перо, чтобы написать резкий ответ, но все же остановилась. Он упомянул Мартина... Откуда он знает, что Мартин в Сэйлеме?! Это слежка? Намек, что за ее семьей наблюдают и что Мартин — удобная мишень в случае чего?
Что ж, зато теперь уже не чувствовалось, как дует от окна, — ее бросило в жар. Она принялась расхаживать по комнате, думая, что теперь делать, что может означать это бесцеремонное послание, что за ним кроется... Сова с подоконника следила за ней, поворачивала голову из стороны в сторону, топталась, топорщила перья. Остановившись, Минерва наколдовала клетку и, ловко ухватив сову, засунула ее туда. Потом накинула домашнюю мантию, надела туфли и вышла из спальни.
В коридорах школы было настолько холодно, что после теплой комнаты ее начала бить дрожь. Она почти бежала, обхватив себя руками за плечи, чтобы согреться, а рядом в темных окнах мелькало ее размытое отражение. На повороте к директорскому кабинету окон уже не было — глухая стена, — так что отражение осталось где-то позади, а ее саму встретила равнодушным пустым взглядом каменная горгулья.
— Ванильное мороженое!
С режущим уши скрипом серая громада отъехала в сторону, открывая спиральную лестницу. Толстая дубовая дверь кабинета была приоткрыта — будто ждали... Минерва постучала и, услышав ответ, вошла.
Альбус, должно быть, уже собирался ложиться. Он сидел за столом в теплом малиновом халате, из-под которого виднелась белоснежная ночная рубашка. Тщательно расчесанная борода лежала на груди серебристым облаком. При виде Минервы директор поднялся и придвинул к столу кресло. Потом вернулся к шахматной доске, задумчиво оглаживая бороду.
— Королева на f6... Минни, садись, прошу.
Минерва опустилась в кресло, держа в руках свиток. Белая королева на доске шевельнулась и переместилась на несколько клеток.
— Ну-у, — укоризненно протянул Финеас Блэк, облокотившийся на раму своего портрета и не отрывавший взгляда от доски. — Ты же подставляешься под мою ладью, Альбус, как можно?
— Таков мой коварный план, — сообщил ему Дамблдор, улыбаясь.
— Надеешься разменять королеву и заманить меня в ловушку? Что ж, посмотрим, как это у тебя выйдет... Ладья на f6.
Черная массивная ладья величественно двинулась со своей клетки и протаранила белую королеву. Та упала, и ладья вытолкала ее с доски.
— Ответный ход завтра, если не возражаешь, — сказал Дамблдор со вздохом и отодвинул доску в сторону. — Как видишь, ко мне пришла дама.
— Даже не надейся, — строго сказал Блэк, — что мы, — он обвел широким жестом портреты других директоров Хогвартса, — оставим тебя с ней наедине. Ты известный ловелас, а Минерва еще слишком молода и наивна, чтобы распознать твои козни.
Против воли она улыбнулась.
— Если бы это вправду было так...
— С высоты моих лет, юная леди, — сказал Блэк, — я имею право давать вам советы. Не поддавайтесь чарам Альбуса, он страшный лицемер.
— Финеас, — Дамблдор вздохнул и извлек из шкафа начищенный до блеска чайник, который подвесил прямо в воздухе над наколдованным огнем, — может, ты все-таки дашь нам поговорить спокойно?
Блэк пожал плечами и, развернувшись, куда-то исчез со своего портрета.
В клетке за директорским столом огненно-алый феникс сонно потоптался на жердочке и опять задремал, нахохлившись.
— Какого тебе заварить чаю? — спросил Дамблдор, словно не видел ничего странного в ее полуночном визите.
— С жасмином, — ответила она, подумав.
В кабинете директора все было так привычно и просто, что ты забывал, как еще минуту назад мог чего-то бояться. Здесь все становилось ясным и четким, определенным, логичным, словно кто-то постепенно, но неотступно разматывал спутанный клубок твоих мыслей, превращая его в ровную и прямую нить.
Подвешенный в воздухе чайник засвистел, из его носика поднимался пар. Второй чайник, фарфоровый, возник на краю стола; серебряная ложечка принялась бойко сыпать в него скрученные черные листочки чая из коробочки. Когда в чайник с шумом полился кипяток, в кабинете запахло жасмином. Дамблдор протянул Минерве белую с синим чашку с обжигающе горячей жидкостью, пододвинул молочник. Потом налил чаю и себе — на усах тут же осели капельки пара.
— Неплохо, правда? — он улыбнулся Минерве так беззаботно, словно не замечал ее напряжения.
Она протянула директору свиток пергамента.
— Посмотрите, какое мне пришло письмо.
По мере чтения брови Дамблдора поднимались все выше. Потом он вдруг рассмеялся:
— Узнаю стиль Тома. "Погода мне пока не подчиняется". Надо полагать, все остальное уже давно в его власти... Что ж, у него всегда был несколько вымученный юмор. Как у человека, который на самом деле не понимает шуток, но очень старается это скрыть. И зачем же, Минни, ты принесла мне этот документ?
— Как вы думаете, — спросила она напрямую, — упоминание Мартина — это угроза?
— М-м...
Дамблдор задумчиво сложил пальцы домиком.
— Намек, — сказал он наконец. — Не думаю, что серьезный. Том сейчас слишком увяз в британских делах, чтобы разыскивать кого-то за океаном. Но, несомненно, он рассчитывал выбить тебя из колеи.
— Откуда он знает?!
— Мало ли... Твой сын мог поделиться сведениями об отъезде с друзьями, с однокашниками по Академии трансфигурации. Кто знает, какие люди его слушали...
— Мне нужно предупредить его. Пускай будет осторожнее.
— Несомненно, — согласился Дамблдор. — Но вряд ли ему сейчас грозит опасность.
Она немного расслабилась. Даже смогла отпить глоток чая.
— Я не собираюсь отвечать, не хочу тратить на это время. Сам как-нибудь догадается, что получил отказ. Но сову, я думаю, нужно выпустить. Мы могли бы проследить за ней…
— Не уверен, что это удастся.
Дамблдор о чем-то думал, не глядя на Минерву. Рассеянно взял чашку и задержал ее у губ.
— Что же до ответа... Мне кажется, Минни, тебе действительно стоит отправить письмо. Но не с отказом, а с согласием.
— Что?!
Она чуть не выплеснула на себя чай.
— Да вы понимаете, что говорите?!
Дамблдор вежливо протянул ей коробку с печеньем.
— Альбус, — спросила она, — чем вы угощали меня в прошлый раз?
— Наливкой из ежевики, — мгновенно ответил он. — Ты еще сказала, что на твой вкус она слишком сладкая.
— Верно. А...
— Минни, — директор вздохнул, — это действительно я, а не кто-то, принявший мой облик. Можешь не проверять.
— Значит, вы временно сошли с ума. Тогда я, пожалуй, пойду, а к разговору мы вернемся утром, если...
— Если только на меня до тех пор не наденут смирительную рубашку и не увезут в Мунго. Ты это хотела сказать? Нет, Минни, я в своем уме… и ничуть не меньше, чем обычно. Хотя, конечно, некоторые бы сказали, что я и в лучшие свои дни дам фору любому мартовскому зайцу.
— Я сама начинаю склоняться к этой мысли, — резко ответила она. — А если это шутка, Альбус, то неудачная. Представьте, мне ни капельки не смешно.
— Мне тоже.
— Значит, вы всерьез хотите, чтобы я согласилась на предложение Тома? Перешла на его сторону?!
— Именно, — Дамблдор внимательно смотрел на нее через очки-полумесяцы.
Она больше не могла сидеть на месте, так что встала и принялась расхаживать по кабинету.
— Это не имеет смысла. Очевидно, что предложение — ловушка. Из меня выжмут все, что мне известно, потом прикончат, а труп подбросят вам в качестве подарка на день святого Валентина. Знаете же, как они любят такие шуточки...
— Минни, если бы Том хотел до тебя добраться, он бы нашел сотню более простых способов. И ты это прекрасно понимаешь.
— Тогда с какой целью он мне написал?
— Я думаю, что в порядке исключения он в этот раз сказал правду. Он хочет заполучить тебя на работу. Я, конечно, не могу поручиться, чем именно занята его лаборатория, — как ты понимаешь, статей в "Трансфигурации сегодня" они не публикуют. Но из того, какие ученые внезапно, по словам их семей, уехали отдохнуть на год-другой в Испанию или утратили интерес к науке, я могу предположить, кого именно Том угрозами или посулами заставил на себя работать. А отсюда можно вывести и направления исследований. Ему действительно нужны специалисты, судя по размаху деятельности.
— А у нас теперь агентство по найму персонала?
— Нет. Но я считаю, что, согласившись, ты могла бы принести больше пользы Ордену. Нам не помешает свой человек в непосредственной близости от Волдеморта. Хотя принуждать тебя я, разумеется, не имею права.
— Для чего вам нужен "свой человек"? Для шпионажа? Но Том не дурак. Он сразу поймет, что мои намерения шиты белыми нитками! Как вы думаете, много мне удастся после этого разведать?
— Минни, я не предлагаю тебе поставлять в Орден информацию, — невозмутимо ответил Дамблдор. — И в мыслях не было. Ты думаешь, я не понимаю, что это невозможно?
— Тогда чего вы от меня ждете — диверсии, саботажа? Покушения?..
Она подошла к стулу и села, сцепив пальцы. Кстати, Альбус прав. Это мысль. В Ордене, кроме нее и его самого, пожалуй, нет людей с нужной квалификацией... Не делать же камикадзе из вчерашних выпускников. Правда, потом люди Тома начнут мстить ее семье. Мартину придется покинуть Сэйлем. Хочется верить, что Альбус сумеет его спрятать...
— Вот что меня беспокоит, — сказала она. — Том сильный волшебник и легилимент, и я не представляю, как смогу подготовить покушение, чтобы он не раскусил меня с первой же минуты. Хотя у вас, наверное, есть идеи на этот счет.
"О Мерлин, — мелькнула несвоевременная мысль, — а кому передать дела факультета? Хотя это мелочи, сейчас это совершенно неважно...".
Дамблдор ответил не сразу.
— Минерва, я не говорил о покушении. Замысел неплох, но... маловероятно, что это удастся.
— Тогда в чем вы на меня рассчитываете? — резко, пожалуй, излишне резко спросила она. — Альбус, я вас не понимаю.
— Попробую объяснить, — он задумчиво вертел в пальцах перо. — Я надеюсь, что ты сможешь оказать влияние. Хоть какое-нибудь. Мы сейчас в очень сложной ситуации, и любой шанс... что-то остановить, во что-то вмешаться. Не знаю. Я даже предположить не могу, если честно.
— За счет чего вмешаться? Как? Том предлагает мне место в лаборатории, а не должность своего исповедника!
— Ну-у, — Дамблдор все не мог оторвать взгляд от пера, — есть разные способы влияния... Не все исчерпывается... э-э...
До нее вдруг дошло, и она рассмеялась, хотя было совсем не до смеха.
— Господи, Альбус, вот на что вы намекаете! Ночная кукушка дневную перекукует, так? Перестаньте уже ходить вокруг да около. Мне не десять лет, вам тем более — могли бы называть вещи своими именами.
— Собственно, — Дамблдор, казалось, с облегчением выдохнул, — что-то такое я и имел в виду, хотя не стал бы формулировать так прямо...
Со стороны портрета Финеаса Блэка донеслось презрительное фырканье. Остальные директора и директрисы Хогвартса с разной степенью убедительности делали вид, что спят.
— Ты что-то хотел сказать, Финеас? — Дамблдор отложил перо.
Блэк, только что вернувшийся на свой портрет, стоял у стола, снимая перчатки.
— Только то, дорогой Альбус, что это полная чушь! Ты начитался магловских романов. Времена, когда королевская фаворитка могла влиять на политику, закончились еще в восемнадцатом веке. На что ты толкаешь девочку? Торговать собой — ради чего?
— Я уже давно не маленькая девочка, профессор Блэк, — сказала Минерва, не оборачиваясь, — и способна сама принимать решения.
— Ах, какой пафос! Вознамерились принести себя на алтарь спасения Англии от Того-Кого-Нельзя-Называть? Верите, что, проведя с вами ночь, он раскается и сила любви его изменит? Как трогательно… Красавица и чудовище.
— Финеас, — тихо произнес Дамблдор, — я попросил бы тебя воздержаться от сарказма. Поверь, здесь нет наивных дурачков. Никто не говорит, что все будет просто.
— Альбус, — Минерва отставила чашку, — но вы же понимаете, что профессор Блэк прав. Том не слушал и не будет слушать ничьих советов. Моих тем более. Не говоря уж о том, что у него в мыслях нет использовать меня таким образом, как вы говорите.
— Ты очень красива, — галантно заметил Дамблдор.
— Альбус, неужели вы не понимаете, как это сейчас неуместно и бестактно с вашей стороны?!
Она сама не знала, сердиться ей или смеяться. Дамблдор умудрялся говорить самые дикие вещи с таким видом, что они начинали казаться простыми и очевидными. Минуту назад он прямо намекнул ей, что она могла бы стать любовницей Волдеморта, а теперь уже обсуждает ее внешность, будто экстерьер лошади на продажу! И самое ужасное, что на него при этом невозможно всерьез рассердиться...
— Если ему понадобится женщина, думаете, он не найдет себе помоложе и получше? Да любая его поклонница будет на небесах от счастья, стоит пальцем поманить!
— Минерва, я не оспариваю твоего мнения, — Дамблдор подлил ей еще чаю с таким обыденным видом, словно они вели светский разговор о погоде. — Но я тоже немного знаю Тома. Он по своей природе коллекционер. С той разницей, что другие собирают марки, фарфор или редкие растения, а он — людей. Когда-то ты была его невестой, но потом разорвала помолвку. Как ты думаешь, что он должен был испытывать, когда один из первых и самых ценных экземпляров коллекции самовольно ее покинул? Не удивлюсь, если уязвленное самолюбие мучает его до сих пор.
— Прошло уже больше тридцати лет...
— И он дважды или трижды за это время предлагал тебе работать у него. Если это не завуалированное предложение вернуться, значит, я плохой знаток человеческой натуры.
— Это я и так могу сказать, — опять вмешался Блэк. — И не вздумай спорить на Сортировочную шляпу — проиграешь, и придется ее съесть.
Минерва подумала, что сейчас они все старательно маскируют за шутками слишком серьезный — смертельно серьезный — смысл разговора.
— Значит, моя задача, — задумчиво сказала она, — постараться сблизиться с Томом, чтобы, если повезет, оказывать на него влияние. Так?
— Не только, — Альбус внимательно посмотрел на нее. — Кроме этого, ты должна будешь сделать то, что обычно делают принцессы из детских сказок, когда их похищает великан.
— Что вы имеете в виду? — спросила она, глядя ему в глаза.
— Я имею в виду, что тебе нужно будет узнать у Тома, где его смерть…

 

 

1


Минерва Робертсон с детства знала, что она, во-первых, пра-пра-пра-пра-правнучка шотландских королей, а во-вторых, волшебница. Именно в таком порядке. Как любил говорить дедушка: "Даже в волшебном мире королевская кровь кое-что да значит".
Робертсоны происходили по прямой линии от Дункана I — того самого, которого убил Макбет, чтобы захватить трон. Сыновья Дункана потом вернули себе корону, но Роберт был младшим из них, так что его потомкам так и не довелось посидеть на престоле. Что, впрочем, не мешало им на протяжении столетий поддерживать то одного, то другого кандидата на это место и ожесточенно сражаться с враждебными кланами. В промежутках Робертсоны воевали с англичанами. Последние были наглые и многочисленные, как тараканы, и со временем их становилось все больше. А Робертсоны, в свою очередь, втягивались в войну все сильнее и так и не заметили, как постепенно стали профессиональными бунтовщиками.
Дело это было неблагодарное, и вот однажды после очередной стычки с "красными мундирами" пра-пра-прадеду Минервы, Алану Робертсону, пришлось спешно покинуть родные места в графстве Перт, чтобы избежать виселицы, и перебраться в Абердин. Там до него дотянулся уже Визенгамот, который, ясное дело, тоже был целиком и полностью на стороне англичан. Теперь уж приходилось выбирать между виселицей и поцелуем дементора — как говорится, хрен редьки не слаще. Но Алана ни тот, ни другой выход не устраивал. Он предпочел не ждать у моря погоды, а ускользнул от преследователей и бежал на остров Скай, где у Робертсонов с незапамятных времен сохранились владения.
"Владения" было, конечно, громко сказано — тысяча акров тощей каменистой земли и полуразвалившийся дом. Местные жители, арендовавшие эту землю, совсем не обрадовались появлению хозяина, потому что денег у них было кот наплакал и за аренду они не платили давным-давно, а владельцу за войнами и политикой было недосуг этим интересоваться. Однако Алан Робертсон проявил себя лордом щедрым и великодушным — по случаю своего приезда закатил для фермеров пирушку и объявил, что прощает все недоимки. С тех пор местные жители прониклись к нему симпатией. Даже когда пошли слухи, что Алан, ко всему прочему, чернокнижник (так невежественные маглы привыкли называть волшебников), его новые земляки не испугались, а, наоборот, даже обрадовались — свой колдун еще никогда никому не мешал.
Тем более что Алан честно выполнял свои обязанности. Для начала он прогнал парочку банши, которые взяли моду терроризировать жителей деревни. Потом приструнил келпи, который завелся в озере, и установил порядок среди местных привидений, разрешив им показываться только раз в месяц, на новолуние, ну и еще так и быть на Святочной неделе. Потом он взялся лечить своих соседей-маглов и наварил им таких убийственно горьких и жгучих зелий, что они почли за лучшее выздороветь в кратчайшие сроки.
Эти зелья на острове вспоминали еще много лет спустя. Старики, приходя к матери Минервы за средством от ревматизма, нет-нет да и ворчали: "Не в обиду будь сказано, хозяйка, но только вашим травкам далеко до Алановых. Я-то его не застал, а вот мой дед рассказывал, что мастер Алан, бывало, как нальет стопочку, да еще как прикрикнет: "А ну, Джон Макферсон, пей да не вороти нос!", — так тебе во внутренности будто жидкий огонь залили! До костей, говорит, пробирало, аж перетряхивало всего с ног до головы, так что ты и света белого не видел. Зато потом все хвори как рукой снимало, прямо молодеешь на десять лет. Да, в те времена было не то, что нынче...".
Соседи так полюбили Алана, что когда ищейки из Министерства магии наконец выследили его и явились арестовывать, все деревенское население, как один, пошло на чужаков с вилами и косами. Кто-то из министерских попытался вынуть палочку, но местные жители благодаря Алану отлично знали, зачем нужна эта деревяшка. Так что они, недолго думая, забросали противников градом камней. Те пытались отвечать чарами, но Алан тоже времени даром не терял и сумел одного за другим обезоружить врагов. Увидев, что нападавшие остались без палочек, фермеры осмелели и бросились на них с криком: "Бей ведьминское отродье!". В итоге министерским пришлось убраться не солоно хлебавши. К длинному списку преступлений Алана Робертсона теперь добавилось еще и нарушение Статута о секретности, но в Лондоне решили, что связываться с ним себе дороже, и оставили его в покое.
Вот так и получилось, что Робертсоны осели на острове. Со временем Алан женился на Элси МакКиннон, тоже чистокровной волшебнице, и уже не помышлял никуда уезжать. Богатой семья никогда не была — за неплодородную землю, на которой едва удавалось вырастить картошку, арендаторы платили сущие гроши, — но Робертсонов это не особо беспокоило.
Минерва родилась в том самом доме, который когда-то отстраивал и приводил в порядок ее пра-пра-прадед. Дом был низкий, приземистый, из грубого камня. Он стоял почти на самом берегу моря, так что когда поднимался шторм, в шкафах звенела посуда. За домом был огород, где, впрочем, только с помощью магии удавалось что-то вырастить. Еще Робертсоны держали четырех коз, поросенка и кур.
Колдовать Минни начала рано. В таких глухих уголках, как Скай, никто не соблюдает министерских запретов, так что палочку ей стали давать лет с шести. К одиннадцати она знала все хозяйственные заклятия, с помощью которых волшебницы чистят картошку, замешивают тесто и склеивают разбитую посуду. Еще она умела лазать по скалам за птичьими яйцами, пасти коз, ходить по морю на лодке (в спокойную погоду, конечно) и очень любила читать, так что львиная доля скудного бюджета Робертсонов уходила на книги. Старший брат посмеивался над ней — мол, девчонка не должна быть слишком умной, — но дед мгновенно пресекал эти разговоры крепким подзатыльником. Он считал, что Минни — единственная в семье, кто пошел "в породу".
Собственно, дед Минерву и воспитал. Ее отец утонул в шторм, когда Минни было три с небольшим года. Она помнила только, что он носил бороду и у него был теплый шерстяной жилет, в который можно было завернуться целиком. Еще отец курил табак и позволял ей играть со своими трубками: одна в виде головы гоблина, другая с резным узором из драконов вдоль чубука...

***
Когда Минерве исполнилось одиннадцать, она получила письмо из Хогвартса. Но ждать поступления пришлось почти год — день рождения у нее был в октябре, и на один курс со сверстниками она не попадала.
Утром первого сентября 1937 года мать аппарировала с ней и братом (тот был уже третьекурсник) на платформу 9 и 3/4. Минни впервые предстояло ехать на поезде. Толпа детей, гомон вокзала и свист паровозных гудков почти оглушили ее — привыкшую к островной тишине, где главными звуками были крики чаек, шум ветра и неумолчный рокот морских волн.
В Хогвартсе Сортировочная шляпа распределила ее на Гриффиндор, и начались школьные будни. Учеба давалась легко, почти без труда; вдобавок на второй день в школе Минерва обнаружила библиотеку, и это было настоящее чудо — бесконечные ряды шкафов, заполненных книгами. С тех пор она почти что жила в библиотеке — едва заканчивались уроки, бежала туда и оставалась до закрытия, пока мадам Локсли не начинала тушить лампы. Учителя относились к ней хорошо, считая умненькой и старательной девочкой. Декана, профессора Дамблдора, она поначалу немного побаивалась, но тем не менее он ей нравился — может быть, потому, что тоже носил бороду и обшитый золотым галуном жилет, чем напоминал Минерве отца.
В школе Дамблдор преподавал трансфигурацию. Однажды — это было на второй месяц учебы — он объяснял принципы превращения костяной пуговицы в гальку. Заодно упомянул, что все случаи окаменения живой материи — будь то плоть, кровь или кости, — за редким исключением, нестойкие и долго не держатся. И тут Минерва неожиданно для себя стала с ним спорить. Как же так — нестойкие?! А бесчисленные случаи трансфигурации человека в камень, которых полно в волшебной истории?
Она еще подумала, что незачем далеко ходить за примерами. Когда у них на острове одно время появилась разбойничья шайка, грабившая прохожих по дороге на ярмарку, ее собственный предок, Алан Робертсон, умышленно дал им себя поймать. А потом, когда разбойники уже собирались шарить у него по карманам, он выхватил палочку и обратил всех в камень. Минни не раз видела эти камни — семь валунов в кустарнике у большой дороги, смутно напоминающие очертаниями человеческие фигуры...
Дамблдор выслушал ее улыбаясь и попросил после уроков зайти к нему в кабинет. Тут до Минни дошло, что она, наверное, вела себя слишком дерзко. Теперь он назначит ей отработку. Тоже ума палата — поссориться с собственным деканом... Но когда она явилась в назначенное время, Дамблдор, вместо того чтобы отругать, напоил ее чаем с вареньем, долго объяснял особенности закрепления заклятий (Минни не поняла и трети, что неудивительно — это был материал седьмого курса), а на прощание подарил книгу "Загадки трансфигурации: популярное пособие для школьников". Книга ей понравилась, и Минерва не раз ее перечитывала, а много позже, уже начав преподавать, показывала ученикам опыты оттуда.
Из однокурсников она лучше ладила с мальчишками, особенно с Аластором Моуди и Джорджем МакГонагаллом — они были почти что ее земляки, из Глазго. А вот с девочками не сложилось. Минерва не нравилась сверстницам — все они были из Англии, кто из Девоншира, а кто даже из Лондона, и их смешили ее шотландский акцент, ее бедная одежда, кофты домашней вязки, грубые шерстяные чулки и дешевые ботинки. Минни и сама стала над этим задумываться. Когда она жила на острове, то не чувствовала своей нищеты — ведь так жили все, и в этом не было ничего особенного. Но в школе ей начало казаться, что она не такая — неправильная, не обаятельная, не красивая...
Вернувшись домой на летние каникулы, она рассказала об этом деду. Хотела, наверное, чтобы ее пожалели, но в то же время говорила с подспудным вызовом — почему у них все не так, почему они не могут жить, как нормальные люди, почему у них нет денег на красивые платья, серьги и ленты для волос, как у ее однокурсниц? Дед слушал ее внимательно и, казалось, сочувственно, так что Минерва увлеклась и не заметила вовремя угрозы, когда он спросил, чуть нахмурившись:
— А с чего тебе вообще пришло в голову сравнивать себя с другими девочками?
— Они красивее. Они хорошо одеваются, они нравятся мальчикам. Они лучше...
Дед посмотрел на нее задумчиво, а потом вдруг сказал:
— Знаешь что... Ступай-ка и принеси ремень.
Минерва этого совершенно не ожидала. Испугалась и возмутилась — за что?! — но ослушаться не посмела. Ей и раньше иной раз доставалось, но легонько, символически — дед ее баловал и все прощал. Но в этот раз влетело всерьез, так, что она потом до вечера не могла даже подумать о том, чтобы сесть на стул.
От гордости и обиды она не позволила себе заплакать, а терпела молча, закусив губу и изо всех сил сдерживая слезы. Когда наказание закончилось, дед погладил ее по голове.
— Умница, держалась молодцом... А теперь послушай меня. Никогда больше не смей сравнивать себя с кем-то. Ты — внучка королей. Все эти девчонки тебе в подметки не годятся. Ты лучшая, всегда будешь лучшей, и плевать, кто что о тебе думает. Ты должна делать то, что считаешь нужным, и держать голову высоко, даже если у тебя не будет куска хлеба, даже если весь мир будет против! Поняла?
— Да, — кивнула она.
— Ну, вот и хорошо, — он улыбнулся и поцеловал ее в лоб.
Нельзя сказать, что Минни сразу усвоила урок; но чем старше она становилась, тем больше понимала, что дед был прав. А тогда, в младших классах, она очень старалась и вправду быть лучшей — не для других, а для самой себя. Когда никто не слышал, тренировалась правильно произносить слова и к третьему курсу полностью избавилась от шотландского акцента, научившись говорить на идеальном английском; бесконечно отрабатывала заклятия, которые не удавались; училась так, словно собралась пройти школьную программу за один год; заставляла себя смотреть в глаза тем, кому не нравилась, причем так жестко, что число желающих обсуждать ее за спиной резко поубавилось. На каникулах дома она бралась за самую трудную работу, а чтобы отдохнуть, лазала по скалам или плавала до изнеможения, пока мышцы не начинали наливаться свинцовой тяжестью. Не позволяла себе остановиться, расклеиться, проявить слабость...
Старалась всегда держать голову высоко. А спину — идеально прямой.

***
При этом, как ни странно, едва Минерва перестала думать о том, как выглядит со стороны, другие начали считать ее красивой. В младших классах она, правда, об этом и не догадывалась. Она привыкла общаться с мальчишками, и ей в голову не приходило, что они могут видеть в ней нечто большее, нежели друга. Хотя Джордж МакГонагалл с первого курса проявлял к ней внимание: носил ее ранец, старался всегда сесть рядом на уроках, ходил вместе с ней в библиотеку, а временами, страшно смущаясь, как бы невзначай подсовывал маленькие подарки: красивое перо, заколку для волос...
К пятому курсу у Минервы уже не было сомнений, что они с Джорджем поженятся после школы — если, конечно, война к тому времени закончится и ему не придется идти на фронт. Они никогда не обсуждали это впрямую; да и зачем, если это подразумевалось само собой? Джордж говорил, что хотел бы после шестого курса познакомить Минерву со своими родителями. Она ничего не имела против. Если бы ее спросили, любит ли она МакГонагалла, она бы без колебаний ответила: "Да", потому что действительно так думала. Джордж ей нравился; он был симпатичный, добродушный, умный, серьезный... С ним всегда было спокойно и надежно. Все было хорошо.
Пока однажды она не встретила Тома.
До пятого курса они не общались — Том был с другого факультета, да еще и на год младше. Его имя она впервые увидела в формуляре библиотечной книги, которая срочно понадобилась ей перед СОВами. Еще подумала: какая смешная фамилия. Riddle, "загадка". Почему-то незнакомый Риддл представлялся ей пухлощеким и низеньким, будто пак из детских сказок. А при встрече оказался худым и высоким. У него были темные глаза и привычка насмешливо поднимать одну бровь, и Минерва вспомнила, что пару раз видела его на собраниях неформального "Слаг-клуба". Их даже знакомили, но она тут же об этом забыла. Старшие курсы редко интересуются младшими.
Том принес ей книгу и только махнул рукой, когда она предложила пойти переписать формуляр в библиотеке. Мол, какая разница, потом вернете... Тогда он еще называл ее "мисс Робертсон". Через два часа — Минни с изумлением обнаружила, что все это время проговорила с ним в холле у входа в Большой зал, — они уже называли друг друга по имени.
На следующий день Минерва сдавала трансфигурацию и напрочь забыла о разговоре. Потом начались каникулы, и она уехала домой.
А первого сентября Том разыскал ее в поезде. Точнее, сделал вид, что якобы случайно встретил в коридоре. За лето он как-то повзрослел, на мантии теперь красовался значок старосты. Минерва собиралась поболтать с ним минут пять ни о чем, из чистой вежливости, однако пять минут растянулись на полтора часа. Джордж несколько раз выходил из купе, но, увидев, что Минни занята, возвращался обратно.
Вечером в день приезда Слагхорн устроил вечеринку по случаю начала учебного года. Минни обычно ходила на такие вечера одна, поскольку Джордж расположением Слагхорна не пользовался, и его в клуб не приглашали. По дороге она подумала, придет ли "этот Том".
"Этот Том" пришел.
Кто еще был на вечеринке, Минни не запомнила, равно как и что пытался сказать ей Слагхорн. Она отвлекалась, рассеянно отвечала ему и тут же оборачивалась к Тому, торопясь продолжить разговор. За этот вечер они, кажется, успели обсудить все на свете — от новинок трансфигурации до детских книжек и того, кто какое мороженое любит. Когда вечеринка закончилась, Том пошел провожать Минерву на факультет, но это было слишком близко, а они никак не могли закончить беседу. Так что шли по коридору все медленнее, пока, наконец, не остановились в нише у окна, почти рядом с портретом Толстой Дамы. Факел здесь не горел, и нишу затапливала тень; за окном висели колючие сентябрьские звезды.
Том спросил:
— Ты ничего не ела весь вечер. Хочешь конфету?
— Хочу.
Он протянул ей леденец.
— Откуда у тебя?
— Я всегда ношу конфеты в карманах. Не могу без них обходиться, потому что они держат меня на земле... Я ведь на самом деле раньше жил среди звезд, ты не знала?
— Нет, — ответила она, улыбаясь. — И где же ты там жил, интересно?
— Недалеко от Млечного пути, за созвездием Гончих Псов, от булочной направо, дом 134-б, — совершенно серьезно ответил Том. — Но однажды утром я вышел вытряхнуть половичок, а тут мимо пролетала комета. Я хотел покататься, вскочил на нее, а она перепугалась и рванула так быстро, что я никак не успевал спрыгнуть. Фьють! — и мы уже за сотни световых лет от моего дома. Я избавился от кометы в районе созвездия Змееносца и стал искать полисмена, чтобы спросить дорогу обратно...
Минерва так смеялась, что даже забыла про леденец.
— На небе есть полисмены?
— Когда как, — ответил Том. — Они встречаются, когда не нужны. Например, если ты стреляешь из рогатки по белым карликам. Вот тут-то они выскакивают из-за ближайшей туманности, хватают тебя за ухо и требуют заплатить штраф. Но когда в них вправду есть необходимость — тогда ни одного полисмена точно не будет в поле зрения. Того, который патрулировал созвездие Змееносца, я искал, наверное, пару тысяч лет, а он все это время прохлаждался в пабе — якобы у него был обеденный перерыв. А когда я, наконец, его нашел, он сказал, что сам здесь новенький и ничего толком не знает, но, кажется, нужно идти налево, потом направо, потом опять налево. Зря я его послушал, потому что в итоге совсем заблудился на задворках галактики и вот — очутился здесь. Хотя тут даже неплохо, мне нравится. Правда, иногда тянет обратно — потому-то и нужны леденцы, чтобы не улететь.
— А если тебе надоест на Земле?
— Просто перестану есть сладкое, и через две недели меня здесь не будет, — ответил он, пожав плечами. — Ну как, тебе понравилась моя история?
— Да, очень.
— А леденец?
— И леденец.
— Тогда выходи за меня замуж.
— Что?!
Она подумала было, что это продолжение игры, но Том смотрел на нее выжидательно и без улыбки.
— У вас в созвездии Змееносца всегда делают предложение на второй день знакомства? — попыталась она перевести все в шутку.
— На Млечном пути, — поправил Том серьезно. — Нет, не всегда. Бывает, что на третий. Ну, так ты согласна?
— Я подумаю, — пообещала она, смеясь. — В конце концов, у меня ведь есть еще целый день, правда?
— Хорошо, — Том кивнул. — Я тогда завтра еще приду?
— Как хочешь, — ответила она.
На факультет Минерва вернулась в приподнятом настроении — было весело, и слегка кружилась голова, как от шампанского. Конечно, она не собиралась продолжать знакомство — Том был забавный, но какой-то уж слишком странный... Однако на следующий день, на переменке между уроками, она все же подсела к Моуди:
— Слушай, Аласдейр...
Ему всегда нравилось, когда его имя произносят по-шотландски.
— Ты ведь бываешь на Слизерине?
— Да, а что?
— Знаешь такого Тома Риддла?
— Кто ж его не знает... А зачем тебе?
Она отчего-то смутилась.
— Просто так. Я разговаривала с ним вчера на вечеринке у Слагхорна, вот и хочу узнать, что он из себя представляет.
— Неглупый, — ответил Моуди, подумав. — Умеет придумывать всякие интересные забавы, хотя иногда... Впрочем, неважно. У него своя компания на факультете, и вообще он что-то вроде местной знаменитости. Но нос не задирает, ничего такого. И дерется классно, хотя тебе это, наверное, без разницы. Еще с ним никогда не поймешь, шутит он или говорит серьезно. Бывает, несет полную чушь, но с таким видом, что хочешь не хочешь, а поверишь. Я сам пару раз поддался — потом не мог понять, что на меня нашло. Но в целом он нормальный парень... А что? Ты в него влюбилась?
— Да брось ты! — рассмеялась Минерва. — Не говори глупостей.
Моуди посмотрел на нее, прищурившись, и ничего не ответил.
А она потом полдня ходила сама не своя, отвечала на вопросы невпопад, посреди урока вдруг начинала улыбаться, вспомнив вчерашнюю сказку про леденец.
И все время в ушах звучал голос Аластора: "Влюбилась... влюбилась... влюбилась".

 

 

2

С того самого разговора Том не давал ей проходу. Надо отдать ему должное — его методы ухаживания никак нельзя было назвать банальными. То Минерву осыпало золотым дождем, когда она входила в Большой зал, то над гриффиндорском столом вспыхивали фейерверки, то флаги факультетов расцветали миражами — корабли в море, летящие в поднебесье стаи птиц... Однажды пол под ее ногами превратился в морское дно, и она машинально отпрыгнула назад, прежде чем поняла, что кораллы и разноцветные рыбы — это иллюзия.
Происходящее не прошло незамеченным и для всей школы — на Минерву опять глазели и шептались у нее за спиной. Все это ее ужасно раздражало, и она раз за разом отыскивала Тома на переменах и требовала, чтобы он прекратил свои штучки. Но потом, не в силах сдержать любопытства, начинала расспрашивать, какие чары он использовал, и сама не замечала, как втягивалась в разговор. А ему, понятное дело, только того и надо было...
Однажды, выходя из Большого зала после завтрака, Том бросил на нее издали короткий взгляд и чуть повел палочкой. Минерву словно овеяло теплым ветром, но ничего не произошло — все вокруг оставалось неизменным. Задумавшись, что ее ждет на этот раз, она машинально потянулась за последним гренком и чуть не вскрикнула от неожиданности — гренок внезапно превратился в большую белую гвоздику. Минерва схватила палочку, чтобы снять заклятие, но лучше бы она этого не делала — вместо палочки в руке оказался пышный букет сирени.
Потребовалось две минуты и пять экспериментальных попыток, чтобы окончательно убедиться, — бессовестный Том наложил на нее чары, из-за которых все, до чего она дотрагивалась, начинало жить буйной растительной жизнью. Под прикосновением ее пальцев гриффиндорский стол ожил и выбросил длинные зеленые побеги, на концах которых закачались дубовые "сережки". Скамья покрылась нежно пахнущими цветами липы, а кувшин с молоком оборотился симпатичным кактусом, макушку которого украшал венчик белых цветов. В довершение всего, когда Минерва ненароком коснулась собственной юбки, та немедленно расцвела васильками и ромашками. Теперь Минни была похожа на ходячую клумбу; от запаха цветов у нее кружилась голова, но она не решалась даже растереть виски — не хватало еще, чтобы на голове выросла какая-нибудь гортензия!
Поглазеть на действо сбежались все, кто еще оставался в Большом зале. Однокурсники, покатываясь со смеху, пытались помочь Минерве, но чары были слишком мудреными для простого Finite Incantatem. Сама она сумела бы снять заклятье, но от превратившейся в букет палочки было мало проку. Ничего не оставалось, кроме как идти к профессору Флитвику — молодому учителю, который всего несколько лет как начал преподавать в Хогвартсе чары. Прижимая к себе охапку сирени, Минерва почти бежала по коридорам, чувствуя, как ей смотрят вслед, и надеясь только на то, что Флитвик окажется у себя в кабинете.
К счастью, профессор был на месте. Открыв Минерве дверь, он удивленно посмотрел на нее, потом вскарабкался на стул, чтобы лучше рассмотреть ее руки. Осторожно коснулся их палочкой — почувствовалось тепло, и замерцали синие вспышки диагностических заклятий. Потом Флитвик ударил палочкой по свитку пергамента, и через мгновение на нем появились буквы, сложившиеся в какую-то бессмыслицу:
Essesheitahassieshistahassa...
Очевидно, это был "сверток" — длинная формула, "упакованная" в одно слово. Большая часть изучаемых в Хогвартсе чар были такими "свертками", с той разницей, что создатели обычно старались придать им более удобочитаемую форму. Должно быть, у автора заклятия просто не хватило времени... Но когда Флитвик принялся расшифровывать формулу, лист покрылся строчками, состоявшими из точно такой же абракадабры.
— Великолепно! Просто великолепно! — профессор засиял, как новенький грош. — Пожалуй, за такое я начислю Слизерину сразу тридцать баллов...
— Почему вы думаете, что это кто-то со Слизерина? — спросила Минерва, чувствуя, как неудержимо краснеет.
— Заклятие составлено полностью на парселтанге, — рассеянно ответил Флитвик, изучая пергамент, — а мне известен в Хогвартсе всего один змееуст. Итак... Я здесь ничего не понимаю, но, судя по последовательности, вот это — определитель размера предметов... Те, которые больше определенного размера, по идее, должны выбрасывать побеги, а мелкие объекты — целиком превращаться в цветы... Что ж, очень остроумно. Наверное, не тридцать, а все пятьдесят баллов... А как вы думаете, мисс Робертсон, вот это что такое?
— Закрепляющая формула? — предположила она.
— Именно! — Флитвик радостно закивал. — И еще пять баллов Гриффиндору! Так-так... Я хотел бы понаблюдать заклятие в действии. Скажите, мисс Робертсон, а не могли бы вы для пробы притронуться вот к этому...
— Профессор, — взмолилась она, — пожалуйста, снимите чары! Я же опаздываю на урок!
Флитвик изумленно заморгал — он так увлекся, что совсем забыл, зачем Минерва пришла.
— Да-да, конечно, — вздохнув, ответил он тоненьким голоском. — Не могу обещать, что это будет быстро, — я еще ни разу не имел дело с заклятиями на парселтанге. Ну, попробуем...
Через полчаса, уже в нормальном виде и с нормальной палочкой, Минерва покинула кабинет Флитвика. На Тома она была ужасно зла — отчасти потому, что Флитвик им так неумеренно восхищался. Минерва твердо решила, что в этот раз не скажет Тому ни слова, что будет его игнорировать, что бы он там ни вытворял...
Но благие намерения так и остались благими. Вместо того, чтобы забыть о существовании Тома Риддла, она несколько ночей подряд просидела над составлением ответного заклятия, написанного для разнообразия полностью по-гэльски*, — пускай помучается, если попробует снять! Сами по себе чары были простенькие — стоило Тому задержаться на одном месте дольше двух секунд, как он прирастал к полу, в буквальном смысле слова. Так что ему оставалось либо без конца двигаться, либо...
И уж точно не следовало никуда садиться.
Расчет оказался верным — хоть Том и был змееустом, но гэльского не знал и в свою очередь отправился за помощью к Флитвику. На этот раз пятьдесят огненно-красных рубинов прибавилось в песочных часах Гриффиндора. После ужина, когда Минерва столкнулась с Томом на выходе из Большого зала, он насмешливо сморщил нос:
— До чего неромантично, мисс Робертсон! Я вам — цветы, а вы мне — корни...
— Как умею, — отрезала она. — Проза жизни. Советую привыкать, а заодно оставить меня в покое.
Но едва она сделала шаг, как Том сказал ей вслед:
— Между прочим, в закрепляющей формуле была ошибка.
— Где?! — Минерва возмущенно обернулась к нему.
— Здесь, — он отвел ее в сторону и вытащил свиток пергамента. — Профессор Флитвик дал мне расшифровку. Смотри, вот в этой строке, подчеркнуто красным...
Через полчаса им понадобился справочник по интонационному рисунку заклятий. Том сбегал за ним к себе на факультет.
Еще через час формулами был исписан не только пергамент, но и половина томовской тетрадки по чарам.
За это время они успели трижды насмерть поссориться, обозвать друг друга тупицами, разойтись, потом сойтись опять, помириться и взять свои слова обратно.
Еще через час Том проводил Минерву до башни Гриффиндора. Когда они уже почти подошли к портрету Толстой Дамы, Том внезапно развернул Минерву к себе и быстро поцеловал в губы. И тут же ушел, не давая ей времени возмутиться.
Она еще долго не могла сдвинуться с места. Просто стояла и смотрела туда, где он исчез за поворотом коридора.

***
Минерва сама понимала, что делает что-то не то, совсем не то. Она была уверена, что любит Джорджа, а с Томом просто дружит — но почему-то в присутствии МакГонагалла ей было тяжело, скучно, тоскливо. Она ловила себя на том, что постоянно ищет с ним ссоры, любого повода, лишь бы не разговаривать, лишь бы не находиться рядом. Джордж с каждым днем становился все угрюмее, ходил чернее тучи, но упорно делал вид, что ничего не замечает. А у его невесты тем временем общение с Томом Риддлом превратилось в потребность, такую же сильную, как у алкоголиков — желание добыть виски. Минерве казалось, что весь день она проводит во сне — как сомнамбула, встает, идет на уроки, машинально делает домашнюю работу... Просыпалась она, только увидев Тома, только услышав его голос, пускай даже случайно, издали, в коридоре.
В этих встречах не было никакой последовательности — иногда Том просто кивал ей, проходя мимо, а иногда разговор затягивался на пару часов. В те дни, когда ей не удавалось с ним поговорить, Минерва к вечеру не находила себе места, не могла учиться, срывалась на однокурсниц, на Джорджа и Аластора. Потом мучилась от стыда, извинялась, придумывая причины своего поведения: мол, голова болела, или же она сильно устала, вот и потеряла контроль над собой. При этом сама понимала, что это не более чем отговорки. Настоящая причина была известна всем и каждому. Девчонки шептались у нее за спиной: "Надо же, влюбилась, как кошка", — и хихикали, потому что в случае Минервы это было почти буквально.
А еще от Тома пахло мятой. Это было подло, просто подло с его стороны — он ведь наверняка знал, что она анимаг, и знал, в кого она превращается, и специально капал себе мятное масло на воротник, чтобы свести ее с ума. "Перестань это делать!" — требовала она, и он обещал, но все равно не соблюдал обещаний.
А еще при каждой встрече Том упорно повторял: "Выходи за меня замуж", но Минерва так же упорно отвечала, что у нее есть жених, — и при этом разрешала Тому себя целовать. Это было чистое безумие, наваждение, морок. До него она никогда ни с кем не целовалась, ей бы и в голову не пришло позволить это Джорджу — она ведь порядочная девушка и не должна делать такого до свадьбы! Но когда она оказывалась с Томом наедине в полутемном коридоре или пустом классе, то, повторяя "Нет, нет, нет", все равно в итоге сдавалась. Твердила себе: "Вот сейчас я его оттолкну, сейчас я ему твердо скажу, что такое не должно повториться", — но не находила в себе сил это сделать. Весь мир в такие минуты, казалось, сужался до точки, в висках гулко стучала кровь, все тело бросало в жар, низ живота тяжелел, и появлялось странное, томительное, тягучее ощущение, от которого хотелось закричать...
Она понимала, что обманывает не только Джорджа, но и саму себя. Но ничего не могла поделать.
Ни-че-го.

***
В середине октября Том однажды перехватил ее по дороге в Хогсмид на выходных. Он был в виде исключения один, без своей свиты. Минерва шла с МакГонагаллом и не думала, что у Тома хватит бесцеремонности затеять разговор. Должно быть, он просто поздоровается и пойдет дальше... Но Том без малейшего стеснения присоединился к ним и завел с Минервой беседу. Джордж помрачнел и в конце концов ушел, сказав, что ему нужно отправить письмо с почты — как будто в Хогвартсе не было сов!
Минерва попыталась объяснить Тому, как он некрасиво себя ведет, но ему все было, как с гуся вода:
— Если бы Джордж считал, что я здесь лишний, он бы так и сказал, правда?
— Он не стал бы этого говорить. Джордж воспитанный человек, в отличие от тебя!
— Ну и зря. В любви и на войне церемонии ни к чему. Пойдем со мной в "Три метлы".
— Никуда я с тобой не пойду!
— И кому ты сделаешь хуже? — Том смеялся. — МакГонагалл все равно уже оскорбился и будет теперь дуться...
Минерва попыталась было возразить, но в глубине души понимала, что Том прав, и Джордж именно так себя и поведет.
— Поэтому, если ты побежишь его разыскивать, то будешь вынуждена до вечера извиняться и слушать в ответ ледяное молчание. Ничего не добьешься, только настроение себе испортишь. Поэтому на твоем месте, раз уж так получилось, я бы махнул на все рукой и попытался с толком провести остаток дня.
— "С толком" — это значит с тобой?
— Да хотя бы.
Она хотела отказаться, уже открыла рот — и сказала: "Хорошо".
Идти в "Три метлы" все же было неудобно — Джордж мог зайти туда и разозлиться еще больше, — так что разумнее было просто погулять. Вдвоем они прошли по главной улице Хогсмида и свернули в первый попавшийся переулок, а оттуда вышли на окраину деревни, где уже начинались огороды. Дорога плавно поднималась в гору, впереди темнела стена леса. Осень в том году была холодная и ветреная, и на деревьях уже почти не осталось листьев. Над головой ветер гнал по небу рваные облака; огороды стояли пустые, лишь кое-где лежали на земле кучки пожухлой ботвы да тянулись высохшие плети огуречных стеблей.
Том с Минервой уселись на каменную ограду; для себя Минерва наколдовала подушку, чтобы не сидеть на холодном. Том попросил:
— Покажи мне, как ты превращаешься в кошку. Я еще никогда не видел.
Она пожала плечами — почему бы нет? В конце концов в кошачьем облике будет теплее. Чуть напряглась, сузив глаза, чувствуя, как мышцы будто сводит судорогой, а тело сжимается, уплотняется... Мгновенное головокружение, мир перед глазами расплывается, идет пятнами — и опять становится четким и ясным, только все предметы кажутся огромными, а сидящий рядом человек — великаном. Она переступила по подушке, покрутилась, усаживаясь поудобнее, и распушилась, чтобы было не так холодно.
Том протянул руку и осторожно погладил ее по спине. Это было приятно, и она едва сдержала желание потереться об его руку. Но все же сохранила достоинство и сидела отстраненно и равнодушно, подобрав под себя лапки и прикрыв их хвостом.
Запахи в этом облике всегда воспринимались острее — сейчас она слышала, как тянет дымом из деревенских труб, а от соседней кучи ботвы отчетливо пахло мышами. Как назло, захотелось есть. Будь она одна, может, даже поохотилась бы, но не при Томе же...
Том продолжал гладить ее, но вдруг замер, а потом резко отодвинулся и закрыл лицо руками.
— Превратись обратно, пожалуйста! — глухо попросил он.
Минерва "перекинулась" так резко, что чуть не потеряла равновесие и больно ударилась ногой о каменную стенку. В первое мгновение после обращения ей всегда было не по себе — казалось, что она оглохла и ослепла. Вдобавок, едва вместо шерсти на ней оказалось тонкое пальто, тут же набросились ветер и холод.
— Что случилось?!
— Ничего, — Том свободной рукой отчаянно шарил по карманам в поисках носового платка. Потом расчихался так, что минуты две не мог остановиться. Когда он наконец поднял голову, Минерве стало его жалко — нос красный, в глазах слезы...
— У меня аллергия на шерсть, — пояснил он. — Летом, когда я жил у Лестрейнджей, приходилось все время пить специальное зелье. Там в доме две собаки, и я бы иначе просто не смог дышать.
— Извини. Я не знала.
— Да я сам виноват. Так хотел посмотреть на тебя в анимагическом облике, что совсем забыл об осторожности.
Она поежилась и спросила, чтобы сгладить неловкость:
— А почему ты жил у Лестрейнджей? Я думала, на каникулах ты уезжаешь в приют...
— Уезжал, — поправил он. — Но нынешним летом меня выставили. Это же не Хогвартс, где тебя до восемнадцати лет будут бесплатно учить и кормить. У маглов все намного проще. Исполнилось четырнадцать — и пинком за порог, ступай работать на фабрику или куда хочешь. Я и так задержался на лишний год.
— Где же ты теперь будешь жить? Ты ведь не можешь все время болтаться по домам однокурсников...
— Пока не знаю. Надеюсь, что получится остаться на каникулы в школе.
— А у тебя совсем нигде нет родственников? — осторожно спросила она.
— В каком-то смысле и есть, и нет, — ответил Том, подумав. — Видишь ли, я долгое время ничего о них не знал. Моя мать умерла вскоре после моего рождения и успела только сказать, чтобы меня назвали в честь отца, а второе имя — Марволо — дали в честь деда. Когда я попал в Хогвартс, долго пытался найти хоть каких-нибудь Риддлов, но бесполезно — такой волшебной семьи не существует. Тогда я зашел с другой стороны и стал перелопачивать газетные подшивки и справочники по генеалогии в поисках какого-нибудь Марволо. Представь себе, нашел...
— И кто он такой? — спросила Минерва, поднимаясь с каменной стенки — слишком замерзла.
— Его фамилия Гонт, — ответил Том. Он тоже встал, и они вдвоем пошли обратно в сторону деревни. — Старинная волшебная семья из Сассекса. Потомки принца Джона Гонта, сына Эдуарда III. Когда-то были богаты, но давно и прочно разорились. Последние лет двести ни с кем не поддерживали отношений, жили замкнуто, даже детей не отправляли в Хогвартс... Больше имени "Марволо" мне ни у кого не встречалось, так что, думаю, это тот самый. У него была дочь по имени Меропа — по возрасту вполне могла быть моей матерью.
— А как же получилось, что ты рос в приюте?
— Не знаю. Я понятия не имею, что там произошло шестнадцать лет назад. Может быть, моя мать тайно встречалась с отцом — тем самым, в честь кого меня назвали Том Риддл, — забеременела, и ее выгнали из дома. Может быть, она сбежала с этим Риддлом, а потом он узнал, что она ведьма, и бросил ее. Могло случиться что угодно.
— Я думаю, — Минерва сама не заметила, как взяла его под руку, — тебе стоит съездить туда. По крайней мере, узнаешь точно, твои это родственники или нет. Если Марволо и вправду выгнал твою мать из дома, то он, наверное, не самый приятный человек — но ты хотя бы выяснишь, что там произошло.
— Не получится, — Том невесело улыбнулся. — Марволо давно умер. У него остался сын по имени Морфин, но он убил каких-то маглов и получил пожизненное заключение в Азкабане. Так что, сама понимаешь, — концов теперь не найти...
— Мне очень жаль, — неловко сказала она. — Я бы очень хотела, чтобы у тебя была настоящая семья.
— Это просто сделать, — сказал Том, не глядя на нее. — Выходи за меня замуж. Стань моей семьей.
Минерва молчала. Отказывать после такого разговора было неловко вдвойне.
— Я же объясняла, почему не хочу об этом говорить. Я люблю Джорджа и... Нет, не подумай, я очень ценю твою дружбу, но...
— Понятно, — сухо ответил Том.
Всю дорогу до Хогвартса он молчал. У входа в школу коротко попрощался с Минервой и ушел.

***
После этого случая ее наказали, и Минерва очень быстро это поняла. Том лишил ее своего общества — прекратил все свои мальчишеские выходки, не посылал записок средь бела дня, не оказывался у нее на пути в коридоре, а если и оказывался, то не пытался заговорить, а ограничивался коротким кивком. Поначалу она убеждала себя, что это к лучшему, — должно же наваждение когда-нибудь закончиться... Она ведь сама этого хотела. Но ехидный внутренний голос тут же продолжал: "Ну, вот и получила, что хотела. Довольна?!".
Без Тома все вокруг казалось пустым, серым и скучным, а люди — раздражающе глупыми. Можно было бесконечно убеждать себя, что он ей не нужен, что не больно-то и хотелось — но тоска от этого нападала такая, что хоть головой о стену бейся. По ночам Минерва просыпалась и не могла заснуть, потому что слышала в полудреме его голос. В классах и коридорах ее преследовал запах мяты, и она временами внезапно останавливалась, куда бы ни шла, потому что ей чудился в воздухе этот тревожный травяной аромат.
Она дошла до того, что напросилась на дополнительный реферат по противоядиям у Слагхорна, лишь бы получить возможность после уроков задерживаться в лаборатории. Наряду с основным исследованием тайком варила отворотное зелье — и в то же время мучительно надеялась, что в кабинет заглянет Том. Она знала, что Слагхорн ему покровительствует, знала, что у Тома есть второй ключ от лаборатории и право доступа в любое время. Но тот как чувствовал — так ни разу и не появился. Через неделю Минерва закончила работу над отворотным зельем, потом еще два дня прятала его в своей спальне, собиралась с силами — и наконец выпила.
Поначалу ей показалось, что помогло. Тоска пропала — осталось только глухое, тупое оцепенение. Все время хотелось спать и ничего не слышать и не видеть. На уроках она честно пыталась слушать преподавателя, но слова казались бессмысленным набором звуков. Очередную контрольную по трансфигурации она написала — впервые в жизни! — на "удовлетворительно". Профессор Брэдли, новый декан Гриффиндора, — она временно заменяла Дамблдора, пока тот был на фронте, — перепугалась и вызвала Минерву к себе, чтобы выяснить, что случилось. Долго расспрашивала, все ли в порядке дома, да как Минерва себя чувствует. Та отвечала, что просто немного переутомилась. Она казалась себе заколдованной куклой, которая изображает живую девушку, — поднимает и опускает ресницы, двигает руками, ходит, говорит... Но все это не настоящее. Действие заклятия однажды кончится, и кукла превратится в мертвый комок воска.
В начале ноября у них должен был быть ночной урок на Астрономической башне. Холод стоял такой, что настраивать телескопы пришлось в перчатках; студенты поплотнее натягивали шапки и обматывали лица шарфами. Но отметить положение планет на звездных картах не удалось — через полчаса после начала урока в небе стало твориться что-то странное. Звезды поначалу едва заметно вздрагивали, потом вдруг стали двигаться, покинув свои места. Созвездия вытягивались, теряли очертания, искажались. Профессор Синистра, изумленно подняв брови, наблюдала за непонятным явлением. Звезды тем временам сползались вместе и наконец сложились в светящуюся надпись посреди черного провала в небе. Надпись была короткая и простая:
ВНИЗУ В ХОЛЛЕ. ЖДУ.
Буквы продержались в воздухе всего с полминуты. Потом небо словно прорвало, и хлынул ливень. Кто-то взвизгнул; со всех сторон студенты поспешно набрасывали капюшоны мантий и наколдовывали зонты; профессор Синистра металась вдоль парапета, набрасывая защитные чехлы на телескопы.
Но всего этого Минерва уже не видела — в промокшем насквозь пальто она уже была у выхода с площадки, уже летела вниз по лестницам, поскальзываясь в мокрых ботинках и едва успевая хвататься за перила, чтобы не упасть на поворотах. Она прекрасно поняла, от кого было это диковинное послание. Опять эти его дурацкие штучки, опять он выставил ее на посмешище перед всем курсом! Заставил все бросить, забыть о гордости и обо всем на свете, сломя голову, нестись к нему... Но сейчас ей было наплевать. Отворотное зелье перестало действовать мгновенно, словно его и не было. Никогда еще Минерва не чувствовала себя такой счастливой, такой настоящей, такой живой...
Том ждал ее в холле у песочных часов Гриффиндора. На мантии поблескивали капли воды — значит, он тоже только что вошел с улицы. Он смотрел, как она бежит ему навстречу по мраморным ступеням, — и улыбался. Да что он себе позволяет! Минерва остановилась, запыхавшись и чувствуя, как с языка сами собой рвутся крепкие, просоленные словечки — те самые, какими выражаются рыбаки, вытаскивая из моря сети, порванные штормом.
— Ты... Ты...
Она все никак не могла отдышаться.
— Как ты это сделал?! Воздушная линза?
— Из переохлажденного водяного пара, — кивнул он. — Слишком конденсированного, потому и дождь пошел.
— Я из-за тебя...
Она не находила слов от возмущения.
— Я промокла и замерзла!
Последнее было уж совсем неправдой — щеки у нее так и пылали.
Том махнул рукой, отметая обвинения как несущественные.
— Ну, так ты выйдешь за меня замуж?
Она смотрела на него, жадно глотая воздух. Хотелось не то разрыдаться, не то влепить ему пощечину, не то расцеловать...
— Да, — сказала она. — Да, черт тебя побери. Да.

___________________________
* Гэльский язык (Gaelic) — один из представителей кельтских языков, носители которого — кельтская народность гэлы — традиционно жили в горной Шотландии и на Гебридских островах. Не следует путать с англо-шотландским (Scots); это германский язык, близкородственный английскому, на котором говорят в равнинной Шотландии.

 

 

3

Самым сложным теперь было объясниться с Джорджем. Честно говоря, Минерва даже немного боялась этого объяснения, хотя причин вроде бы не было. Джордж не делал ей предложения, они не были помолвлены, так что формально никаких причин обижаться у него не было. Но ведь по сути он уже давно привык считать ее своей невестой... Однако отступать было еще более стыдно, так что сразу после разговора с Томом она отправилась на факультет и вызвала МакГонагалла поговорить в коридор — обсуждать личные отношения в общей гостиной было глупо.
Толстая Дама проводила их раздраженным взглядом и пробурчала недовольно: "Ходят и ходят, а я, между прочим, устала за день! Что за поколение растет — эгоисты!..". Отведя Джорджа в сторону, Минерва сделала глубокий вдох и быстро, коротко изложила ему суть дела.
— Ну, — сказал Джордж, помолчав, — я так и думал, что этим закончится. Минни, я ведь тоже не слепой.
— Прости, — сказала она неловко. — Я правда не хотела...
— Ты же не виновата, что влюбилась, — Джордж пожал плечами. — Вот только... Извини, но счастья я вам желать не буду.
— Я понимаю...
— Ничего ты не понимаешь! — ответил он с такой неожиданной яростью, что Минерва даже отшатнулась. — Он заморочил тебе голову! Он вертит тобой, как хочет, а тебе и невдомек! Ты знаешь его два месяца, а уже готова пойти за ним на край света!
— Джордж, поверь, я знаю о нем достаточно. Ты считаешь меня дурой, которая готова бегать за первым встречным?
— Нет, — зло ответил он. — Потому и не могу взять в толк, как ты... Минни, пойми, Риддл вовсе не такой замечательный, как тебе кажется! Ты знаешь, что у него за компания?
— Не кричи! — она взмахнула палочкой и установила заглушающие чары — не хватало еще, чтобы весь Хогвартс знал об их ссоре. — И что с его компанией? Обычные ребята...
— А то, что они там вовсю бросаются запрещенными заклятиями! Помнишь, что было с Хупером?
Конечно, она прекрасно помнила эту историю — некрасивую, дурацкую стычку в тамбуре Хогвартс-экспресса первого сентября. Тогда один из друзей Тома — светловолосый высокий парень по имени Колин Розье — сцепился с однокурсником Минервы, Джорджом Хупером, и попытался запустить в него круцио. Минерва запомнила это тем лучше, что как раз тогда разговаривала с Томом. Разговор пришлось прервать на полуслове — Тома как старосту позвали срочно разбираться.
— Джорди, я прекрасно помню, что было с Хупером! Но, во-первых, для Розье это даром не прошло — он отсидел в карцере. Во-вторых, он все равно не успел применить круцио, его остановили свои же. В-третьих, нужно понимать — у Розье отец пропал без вести на фронте, он был взвинчен из-за этой новости, а Хупер зацепил его первым, вот он и сорвался...
— Минни, — Джордж раздраженно тряхнул головой, — это Том тебе наговорил? Ну, конечно, давай теперь жалеть всех и каждого, давай искать оправдания: ах, бедный, ах, несчастный, у него такая трудная жизнь, значит, ему все позволено!..
— Что ты можешь в этом понимать? — спросила она, закипая от ярости. — Твой отец не воюет, и отец Хупера не воюет! А мой брат сейчас сражается с Гриндельвальдом, и я не знаю — слышишь, Джорди, не знаю! — что было бы, если бы он пропал без вести!
— Ты бы тоже стала бросаться на людей? — зло спросил Джордж, но тут же пошел на попятный. — Минни, ну, извини... Я понимаю, что из-за этой чертовой войны мы все на нервах. И не надо меня винить, что мой отец не на фронте, — ты же знаешь, он работает на оборонном заводе! Я объяснял тебе, что это такое, — место, где делают бомбы, и снаряды, и...
— Я знаю, — коротко ответила она.
Джордж и вправду много рассказывал ей о своих родителях — они оба были маглами.
— Я никого ни в чем не обвиняю.
МакГонагалл, кажется, тоже немного остыл.
— Минни, — он осторожно коснулся ее руки, — ты пойми, я же не хочу тебе зла. Я тебя не упрекаю. Ну, влюбилась ты в этого... — он запнулся, — в Тома, так ведь сердцу не прикажешь. Я лично был бы только рад, если бы у вас все сложилось хорошо. Если ты захочешь, чтоб я оставался твоим другом, то я всегда помогу, чем сумею, буду рядом, если нужно, и... Ну, а не позволишь — что ж, твое право. И про Тома я не по злобе говорю, а просто для того, чтоб ты была осторожна. Понимаешь?
— Спасибо, — сказала она, чувствуя, как горят щеки. — Да, я понимаю. И давай закончим на этом, хорошо?

***
После разговора с Джорджем на душе стало намного легче. С этого дня вообще все стало проще — можно было больше не искать повода для ссор, не придумывать отговорки, куда это она исчезает по вечерам из гриффиндорской гостиной. О помолвке быстро стало известно, и однокурсницы наперебой расспрашивали Минерву, как все произошло, — романтично или не очень, становился ли Том на колени, клялся ли в вечной любви... Все так ее поздравляли, будто и не они еще вчера судачили у нее за спиной.
Много позже, вспоминая эти дни, Минерва вдруг поняла, что на самом деле Том ни разу не сказал, что любит ее. К слову не приходилось, да и это казалось само собой разумеющимся — иначе отчего бы он собирался жениться... А приготовления шли всерьез. Минерва написала домой, что на зимние каникулы приедет с "молодым человеком". Том отправил в Министерство магии сову с просьбой дать разрешение на брак — иначе им бы пришлось ждать еще год, до его совершеннолетия. Как-то быстро и естественно они все распланировали на будущее — что свадьбу сыграют на острове Скай, а после Тому придется сразу же искать работу: ведь будучи семейной парой, они уже не смогут жить в школе, значит, придется снимать квартиру в Хогсмиде.
Минерва теперь проводила на Слизерине вечер за вечером. Ей нравилась компания Тома, в которую входили в основном мальчишки, с разных курсов и даже с разных факультетов. Впрочем, костяк составляли его однокурсники: Колин Розье, который на поверку оказался куда лучше, чем Минерва о нем думала; худенький и тихий Рэй Лестрейндж, который, видимо, был для Тома самым близким другом — настолько, что они понимали друг друга с полувзгляда, словно владели легилименцией; толстый и забавный Тимоти Эйвери; скромный и старавшийся держаться в тени Маркус Флинт. Последнего Минерве было немного жаль — Маркус был немцем, его родители бежали из Германии, чтобы не служить Гриндельвальду, но в школе к Маркусу все равно относились настороженно. Если бы не покровительство Тома, он мог бы стать изгоем.
Девочки в компании тоже были, и некоторые неприязненно косились на Минерву— должно быть, у них были свои виды на Тома, и ее считали захватчицей, посягнувшей на чужое. Однако вслух никто ничего не говорил. Она довольно быстро поняла, что с Томом просто не хотят ссориться, — у себя на факультете он пользовался куда большей властью, чем любой староста на Гриффиндоре. Его слушали и слушались; младшие курсы обращались к нему не иначе как "сэр" и относились со смесью ужаса и восторга. Том никогда не повышал голоса, никогда не вмешивался по мелочам, как другие старосты, но держал факультет железной рукой.
Неписаный лозунг подземелий гласил: "Слизерин все, остальное — ничто". Считалось, что факультет должен быть заодно, что нужно всегда помогать другому слизеринцу, а факультет взамен не оставит тебя в беде... За эту взаимную поддержку и спаянность приходилось, разумеется, расплачиваться — твои оценки и поведение переставали быть личным делом. Минерва отлично помнила один вечер, когда в общей гостиной Слизерина к ним подошел какой-то невысокий веснушчатый мальчишка. Извинившись, он позвал Тома выйти на минутку. Том и вправду скоро вернулся, пряча в карман носовой платок.
— Что там такое? — спросила Минерва.
— А, — он отмахнулся. — Балбесы со второго курса. Чуть не сорвали сегодня урок по уходу за магическими существами, потому что тайком дразнили гиппогрифа, а тот взбесился, оборвал привязь и улетел. Профессор Кэттлберн снял с них двадцать баллов, так что теперь они наказаны.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Вместо ужина я отправил их драить туалет — без магии, естественно, — и временами хожу проверять. Честно предупредил, что если проведу носовым платком вдоль стены и обнаружу грязь, то придется переделывать все заново. Пускай поработают до полуночи, потом отпущу.
— Послушай, — Минерва была искренне изумлена, — но ведь профессор Кэттлберн их уже наказал!
— Именно поэтому. Мы не можем позволить себе терять баллы, если какому-то идиоту пришло в голову тыкать в гиппогрифа палкой.
Он рассмеялся, глядя на выражение ее лица.
— Тебе этого не понять, Минни. У нас здесь принято думать в первую очередь об интересах факультета. Если сравнивать с военным делом, то гриффиндорцы безнадежно застряли в бронзовом веке. Вы по своей природе — одиночки. Каждый выходит на бой со своим щитом и мечом, бросает вызов противнику и бьется с ним один на один. Все остальные в лучшем случае ждут своей очереди сразиться, в худшем — смотрят с трибун, а потом слагают песни о павшем герое. А Слизерин — это фаланга. Единая, спаянная, неуязвимая, один за всех, и все за одного... Во всяком случае, я бы хотел сделать его таким.
— Почему твои однокашники на это соглашаются? Почему позволяют собой командовать?
— Не все, — поправил ее Том. — Старшие курсы мирятся со мной, потому что им это удобно. Когда случаются какие-то неприятности, они знают, что я договорюсь с деканом и сумею все уладить. Мои собственные однокурсники... Что ж, ими тоже особенно не покомандуешь, но они ко мне прислушиваются. Зато от младших я, естественно, требую безоговорочного подчинения. В конце концов, это в их интересах.
— А если они не захотят подчиняться?
— Есть способы, — ответил Том, смеясь.
— Какие? Хорошая затрещина?
Он поднял брови и улыбнулся:
— Минни, зачем же так грубо? Нет, конечно. Достаточно силы убеждения.
— А кто дает тебе право решать за других? Ты не учитель, не декан, не директор школы...
— …и не господь бог, — закончил он. — Да, верно. Я всего лишь староста. Но есть еще право сильного — слыхала о таком?
— И ты считаешь, что это честно?
— Почему нет? Не забывай — кто берет на себя смелость управлять другими, принимает и ответственность за них. У меня пол-дня уходит на то, чтобы вытаскивать однокашников из неприятностей. Убеждать учителей принять у лентяев пересдачу контрольной, договариваться об отмене наказаний — мол, мы сами разберемся... Если бы не я, эти разгильдяи со второго курса отрабатывали бы у профессора Кэттлберна неделю, да еще и трости бы отведали. А так они потрудятся несколько часов и вдобавок принесут факультету пользу. Как видишь, все только выиграли.
— Я не знаю...
Она закусила губу, задумавшись. Где-то в рассуждениях Тома было ложное звено, но она никак не могла понять, где именно.
— Но ты же не спрашиваешь их, хотят они этого или нет.
— Так ведь никто так не делает. Министр магии принимает новые законы, не спрашивая нашего мнения. Директор Диппет не бегает за каждым учеником, чтобы поинтересоваться, доволен ли тот школьными порядками. Все в этом мире строится лишь на праве сильного, разве нет?
— Нет! Ты очень все упрощаешь. Вот послушай...
Но переубедить его все равно не удавалось. Каждый раз, когда Минерва начинала спорить с Томом на такие темы, ей казалось, что она упирается в глухую стену. Он запутывал ее своими доводами, расставлял ловушки, вынуждал раз за разом с ним соглашаться в частностях, и получалось, что она согласна с ним в принципе. Минерве казалось, что она блуждает в тумане. А Том смеялся:
— Выбрось из головы. Тебя это не касается, это наши, слизеринские игры... Оставь.
И она сдавалась. Раз за разом и шаг за шагом.

***
Незадолго до рождественских каникул ей пришло приглашение на традиционную вечеринку "Слаг-клуба". День был выходной, и студентам разрешалось пойти в Хогсмид. Погода стояла холодная и ясная, снег скрипел под ногами, а от печных труб в деревне поднимались клубы белого дыма. На главной улице Хогсмида Том неожиданно свернул не к "Трем метлам", а в противоположную сторону.
— Куда мы идем? — с любопытством спросила Минерва.
— Это где-то здесь, — сморщив лоб, он рассматривал аккуратные маленькие домики. — Ах, да... Вот.
Нужный им дом был двухэтажным, белым, с четкими черными перекрестьями балок на фасаде. Над входом раскачивалась на ветру затейливая вывеска: "Магазин готового платья от Левередж", а окна нижнего этажа были превращены в витрины, где стояло несколько манекенов в разноцветных мантиях.
— Зачем нам лавка готового платья?
— Ты же не собираешься идти к Слагхорну в школьной мантии, правда? — слегка раздраженно сказал Том.
Минерва хотела было сказать, что обычно так и делала, но, не дожидаясь возражений, Том уже за руку втащил ее внутрь. На двери негромко звякнули колокольчики, и почти тут же из глубины магазина показалась полная ведьма в шуршащей черной мантии. Увидев покупателей, она заулыбалась так сладко, словно встретила родных племянников.
— Здравствуйте, здравствуйте, меня зовут Коммелина Левередж. Чем могу помочь?
— Вот этой молодой леди, — Том кивнул на Минерву, — требуется вечернее платье. У вас есть такие?
— Конечно-конечно! Вечерние, свадебные, для любых торжеств...
Минерва хотела возразить. Она вообще чувствовала себя до крайности неловко, потому что, за исключением школьной формы, раньше никогда не покупала одежду в магазинах — они с матерью сами все шили и вязали. Но хозяйка и слова не давала ей сказать — уже суетилась вокруг, помогала снять пальто и трещала без умолку:
— Думаю, следует подобрать что-нибудь совсем простое и скромное. Знаете, я всегда говорю: молодость прекрасна сама по себе, ей не нужны лишние украшения. У вас, дорогая, замечательные волосы, очень красивые глаза и ровный цвет лица. Так что наша задача — оттенить это все. Ну-ка, давайте попробуем...
Она взмахнула палочкой, и из недр магазина, из-за вешалок с мантиями и рулонов ткани, прилетели несколько разноцветных платьев. Хозяйка ловко поймала их в воздухе и принялась одно за другим прикладывать к Минерве.
— Нет, это слишком ярко... А на этом фоне лицо кажется бледным... Это могло бы подойти, но все-таки... Да! Вот то, что нужно!
Она аккуратно расправила светло-зеленое длинное платье, придерживая его кончиками пальцев.
— Пойдемте в примерочную, дорогая.
— Я...
Но в этом магазине ее, кажется, никто не собирался слушать — ни Том, ни хозяйка. Минерва и опомниться не успела, как оказалась в увешанной зеркалами просторной нише, отделенной от зала тяжелой шторой.
— Раздевайтесь, раздевайтесь! — торопила ее хозяйка. — Не бойтесь, у меня здесь очень тепло. Давайте ваши блузку и юбку, я повешу их на плечики.
— Чулки тоже снимать? — спросила Минерва, чувствуя, что страшно краснеет.
— Конечно! — владелица магазина изумленно приподняла выщипанные брови. — Вы же не будете примерять вечернее платье с шерстяными чулками!
И тут же исчезла, а потом вернулась с другими — шелковыми и тонкими, как паутинка.
— Настоящие французские, — гордо сказала она. — Сейчас таких днем с огнем не достанешь. Но вам повезло — у меня сохранилась дюжина пар еще с довоенных времен. Так, теперь платье... Ну-ка, посмотрите на себя!
Минерва оглянулась и вздрогнула. Из высокого зеркала в массивной резной раме на нее смотрела совсем другая девушка — взрослая, красивая, уверенная в себе. Платье оставляло открытыми руки и ниспадало мягкими складками до самого пола. Хозяйка магазина тут же принялась колдовать над ним с палочкой в руках:
— В боках нужно убирать — у вас потрясающе тонкая талия. Сейчас я подгоню еще здесь... и на бедрах... Посмотрите, как отлично сидит! Вам невероятно идет...
Конечно, в ее комплиментах была изрядная доза неискренности, но Минерва сейчас сама себе нравилась. Платье, невесомое, нежное и мягкое, казалось сшитым специально для нее, и расставаться с ним было мучительно — но необходимо...
— Простите, — спросила она со вздохом, — сколько это стоит? Боюсь, мы не сможем себе позволить...
Но хозяйка опять убежала куда-то, не дослушав, а потом вернулась с коробкой в руках:
— Мы совсем забыли о туфлях! Вот, примерьте, мне кажется, вам подойдет... Отличная модель, каблук высокий, но устойчивый, как раз то, что нужно для танцев...
"Это было в какой-то магловской сказке, — подумалось Минерве. — Там героиня надевала хрустальные туфельки. Или она их потеряла? Чем же все закончилось?". Но миссис Левередж не дала ей и минуты подумать — отодвинув штору, она вывела Минерву в зал, чтобы показать Тому, словно Минни была моделью на подиуме, а он — заказчиком.
Хозяйка говорила так быстро, что Минерве не удавалось и слова вставить. Поэтому, прежде чем она успела возразить, ее опять увели за занавеску и велели переодеваться, а владелица магазина принялась упаковывать платье и туфли.
— Сколько с нас? — вежливо спросил Том.
— Сейчас минутку, дорогой мой, я сосчитаю... Сто два галлеона. Но раз уж скоро Рождество, я дам вам скидку — пусть будет девяносто.
У Минервы упало сердце. Она, конечно, понимала, что здесь все стоит недешево, но чтобы до такой степени... Они только выставили себя на посмешище. Остается как можно быстрее извиниться и уйти...
Однако Том молчал. Слышалось только позвякивание и звон металла. Осторожно выглянув из-за шторы, Минерва увидела, как он быстро и привычно выкладывает на стойку столбики золотых монет, а миссис Левередж, шевеля губами, касается их палочкой — проверяет на подлинность.
Минерва оторопело наблюдала за этим зрелищем. Потом спохватилась и стала надевать пальто. Вручив ей два свертка в шуршащей папиросной бумаге, хозяйка, расточая медовые улыбки, проводила их с Томом до дверей:
— Счастливого Рождества! Обязательно заходите еще!
Том был, казалось, совершенно счастлив и чему-то улыбался, идя рядом с Минервой по улице. Она молчала, делая вид, что поглощена надеванием перчаток. Потом наконец решилась:
— Том, я очень благодарна за платье...
— Пустяки, — отмахнулся он. — Я все равно ломал голову, что подарить тебе на Рождество.
— Но я бы хотела узнать, откуда у тебя деньги, — решительно закончила она.
— Оттуда же, откуда у всех людей, — Том рассмеялся. — Из кармана.
— Я не об этом, — она твердо намеревалась не дать ему перевести все в шутку. — Девяносто галлеонов — немалая сумма даже для взрослого волшебника. Откуда у тебя такие средства?
Он фыркнул.
— Минни, ты стала забывать все на свете... Я же работаю. С тех пор, как профессор Меррифот договорилась с Советом попечителей и меня приняли лаборантом в кабинет ЗОТИ, я тружусь с утра до вечера, как домовой эльф.
— Ставка лаборанта — пять галлеонов в месяц, — возразила она. — Ты сам мне это говорил. Я не жалуюсь на память.
— Как ты любишь цепляться к мелочам... Если хочешь знать, я давно откладывал.
— Не верю. До недавних пор у тебя не было доходов. Откуда деньги? Том, мне нужно знать!
— Зачем? — он остановился и посмотрел на нее. Глаза у него казались совсем темными, почти черными, и видно было, что он начинает злиться. — Ты намекаешь, что я фальшивомонетчик? Или ограбил Гринготтс?
— Ради Мерлина, я ни на что не намекаю! Я просто хочу понять... Если мы собираемся пожениться, я ведь должна знать все о твоей жизни, правда?
— Неправда. Я не лезу в твою жизнь и не допытываюсь, где ты была и что делала в мое отсутствие.
— Потому что я сама тебе рассказываю!
— Заметь, я этого не требую. Говорить или нет — твоя добрая воля. Я не считаю себя вправе контролировать каждый твой шаг. А вот ты, похоже, так не думаешь.
— Том, я просто спросила, где ты берешь средства. Неужели так сложно ответить? Иначе я не буду знать, что мне думать, начну беспокоиться за тебя и...
— Жизнь была бы намного проще, — сказал он сквозь зубы, — если бы люди не стремились осчастливить своей заботой всех и каждого. Минни, поверь, в этом нет ничего преступного. Просто... небольшой бизнес. Но школьные правила не одобряют занятия коммерцией, поэтому я его не афиширую.
— Что за коммерция? Кому и что ты продаешь?
— Извини, не могу сейчас сказать. Я же объяснил, почему. Придет время — расскажу.
Она пыталась добиться ответа всю дорогу до "Трех метел", но там пришлось прекратить разговор — слишком много вокруг было посторонних ушей. Вдобавок Том разозлился всерьез, и Минерва против воли почувствовала себя виноватой — он ведь хотел ее порадовать, сделать ей подарок, а она все испортила... В конце концов, с чего она решила, что он занят чем-то незаконным? Какое имела право оскорблять его подозрениями?
Но сомнения никуда не девались, как она ни гнала их прочь.
Может быть, это было совсем незначительное происшествие. Но Минерве оно почему-то запомнилось надолго. Потому что после него их отношения стали ухудшаться, как будто яркий детский мяч, подброшенный вверх, на мгновение замер в зените и потом сначала медленно, а дальше все быстрее начал падать вниз, к земле.

 

 

4

И тогда, и потом ее уже терзали сомнения. Она догадывалась, что с Томом что-то не так. Он был скрытен, у него постоянно были какие-то непонятные дела, он мало что ей рассказывал. У него были резкие и сильные перепады настроения, ни смысла, ни причины которых Минерва не понимала.
На рождественские каникулы они с Томом съездили на остров Скай. Деду Том понравился, но после разговора с ним дед, посмеиваясь, сказал Минни:
— Что ж, ты сделала выбор вполне в духе семьи...
— Что вы имеете в виду?
— Из всех возможных мужчин ты выбрала самого сильного. Это правильно. С кем-то послабее тебе было бы скучно. Но готова ли ты за это заплатить? Вот что я хочу услышать.
— Я не понимаю, — резко сказала она.
— Минни, не надо сразу выпускать иголки и становиться похожей на рассерженного нарла... Том способен на многое — это видно уже сейчас. С твоей помощью он добьется большего, чем любой его сверстник. Но для этого тебе придется поступиться собой. Забыть о своем "я", жить его жизнью, смотреть на мир так, как он. В этом нет ничего плохого. Я, пожалуй, сам такой, — он усмехнулся. — Ты же знаешь, что я не особо спрашивал твою бабку, хочет ли она выходить за меня замуж. Боюсь, я временами был с ней слишком жестким, и вообще жизнь у нее выдалась не очень-то сладкая. Но Кэти, пусть ей будет тепло в садах Авалона, была мягкой и покладистой женщиной. Ты не такая. Ты пошла в нашу породу. Потому я и спрашиваю — ты готова уступать? Если нет, то еще не поздно отказаться.
— Дедушка, почему у вас всегда либо полная покорность, либо война?! Почему вы считаете, что люди не могут просто понять друг друга?
— Не тот случай, девочка моя, ох, не тот случай...
Тогда она решила, что дед, как обычно, сгущает краски.
Зря. Очень зря.

***
В марте 1943 года Тому пришел ответ из Министерства — разрешение вступить в брак, которое ему требовалось как несовершеннолетнему. А на пасхальные каникулы они отправились вдвоем в гости к милой старой деве Батильде Бэгшот, с которой Минерва познакомилась на вечеринке у Слагхорна. Мисс Бэгшот трогательно радовалась, что у нее в доме появилась молодежь, переживала, не знала, куда усадить, чем угостить...
Там-то все и произошло. В спальне на втором этаже, которую отвели Минерве и где пахло полировкой для мебели, отглаженным льняным бельем и лавандой от моли.
Том давно этого добивался, и Минерва наконец уступила. В конце концов, до свадьбы оставалось три месяца... Это оказалось не так больно, как она думала, но очень страшно. И как-то горько, грустно, будто теперь уже ничего не могло быть по-прежнему. Будто теперь она была прикована к нему навсегда.
Еще Минерву пугала его развращенность. Том откуда-то слишком хорошо знал, как это делается. А еще он постоянно хотел смотреть на Минни — не разрешал ей прятаться под одеялом, зажигал свечу... Минерву ужасали подобные вещи, она была готова провалиться сквозь землю при одной мысли, что Том увидит ее полностью обнаженной. Сама она всегда зажмуривалась и отворачивалась, чтобы не видеть того, что он делает.
А он еще уговаривал ее прикасаться к нему там, и это было совсем ужасно, немыслимо... Откуда у человека в шестнадцать лет могут взяться настолько извращенные желания? Минерва с ужасом думала, что, может быть, он имел дело с проститутками или другими женщинами подобного сорта, но Том, смеясь, заверял, что до нее у него не было женщин. Минерва предпочитала верить ему на слово и не задаваться лишними вопросами.
Это-то и было страшно: чем дольше она была с Томом, тем больше становилось мыслей, которые приходилось отгонять, и мелочей, на которые лучше было не обращать внимания.
Еще она боялась забеременеть. В принципе, в этом не было ничего страшного — не так уж редки случаи, когда невеста выходит замуж, уже будучи в положении. Белая фата и свадебный венок все покрывают, как говорится в народном присловье. Но Том не хотел детей, во всяком случае, сразу. Слишком непостоянны и ненадежны были его заработки, да и война все еще шла, и было непонятно, закончит ли он Хогвартс или уйдет на фронт со школьной скамьи, как десятки других старшекурсников.
Когда они с Минни вернулись в школу, Том стал варить для нее противозачаточное зелье. Разумеется, она справилась бы и сама, но Том убедил ее, что так будет проще — Минерве пришлось бы делать это тайком от однокурсниц, а у Тома был второй ключ от лаборатории Слагхорна, где никто не следил, что и зачем он делает.
Иногда Минерва сидела с ним в лаборатории по вечерам, наблюдая за движениями Тома, когда он, не глядя, брал нужный нож или с точностью до десятой грана отмерял ингредиенты. Он действительно был прекрасным, прирожденным зельеваром — как отличница, Минерва могла это оценить.
У Слагхорна всегда было жарко натоплено, расставлены удобные кресла, в изобилии пледы и подушки — декан Слизерина даже в рабочей обстановке любил комфорт. Над котлом с зельем поднимался серебристый пар, и лицо Тома в дымке казалось нежным, мягким, с почти девичьими, чертами.
Иногда они занимались любовью прямо там — в одном из кресел, — а иногда в подсобке кабинета ЗОТИ, где у Тома была узкая скрипучая раскладушка и черная ширма, которой он закрывал клетки с нечистью, потому что Минерве было не по себе под их пристальными немигающими взглядами... У них с Томом была теперь общая тайна, возвращавшаяся каждые двадцать восемь дней — Том требовал, чтобы Минерва всегда сразу же сообщала ему о приходе месячных, и очень нервничал, если они запаздывали. Было в этой тайне одновременно что-то нежное и постыдное, будто в сладком, как мед, но слегка подпорченном яблоке.
Позже, вспоминая об этом времени, Минерва ужасалась сама себе — а ведь тогда она все это терпела, убеждая себя, что скоро они поженятся, и тогда наступит нормальная, чистая жизнь, без привкуса вины, без ощущения грязи... Жизнь без обмана.

***
Тем временем Том стал понемногу отдаляться от нее. Его исчезновения непонятно куда стали чаще и дольше, он постоянно был чем-то обеспокоен, с Минервой разговаривал коротко и неохотно. Она объясняла это предэкзаменационной гонкой, усталостью, тревогой за СОВы... И все бы ничего, но вдобавок в школе творилось что-то непонятное. Сначала кто-то напал на шестикурсника с Хаффлпаффа, и того нашли окаменевшим. Потом в женском туалете на третьем этаже нашли погибшую девочку. Сначала заподозрили сердечный приступ или суицид, но прибывшая следственная бригада уверенно заявила: это убийство.
Оставалось непонятно только, как. И кто.
Дамблдор в это время приехал в школу — короткий двухнедельный отпуск с фронта. Минерва была невероятно рада ему. Все так запуталось, что напоминало кошмарный сон. Обстановка в школе была очень тяжелая, все подозревали всех, и ей очень хотелось верить, что Дамблдор разберется.
А он много расспрашивал ее о Томе. Сам отвечал как-то уклончиво: да, очень талантливый мальчик, да, безусловно умен. А Минерве хотелось говорить и говорить с любимым учителем про Тома. Несмотря на все свои сомнения, она все же была счастлива, влюблена, полна надежд... Дамблдор внимательно слушал ее, покусывал дужку очков, кивал, но молчал.
Самого Тома Минерва в это время почти не видела — он был настолько взвинченным и нервным, то ли из-за экзаменов, то ли из-за убийства, что разговаривать с ним было просто невозможно. Минерва не трогала его, оставила в покое. Да и не до того было. Убийцу обнаружили, и им, неожиданно для всех, оказался третьекурсник-полувеликан с Гриффиндора, Рубеус Хагрид. Никаких сомнений быть не могло — он сам, рыдая, пришел в кабинет директора и признался, что держал в школе гигантского ядовитого паука, который сбежал и убил девочку.
Минерва испытывала странное чувство. С одной стороны, она была рада, что все разрешилось. С другой — она не очень верила, что Хагрид действительно виновен... Дамблдор, похоже, тоже не верил. Несколько дней спустя — Хагрид все еще был в школе, ждал суда, — Минерва отправилась с ним в Запретный лес посмотреть на паука. Это был странный, безумный поход — она никогда не видела говорящих пауков, она не думала, что такое мыслимо. Паук сказал, что никого не убивал. Что вообще в школе ничего не видел, кроме ящика, в котором его держали.
Минерва спросила Хагрида, почему же он отправился признаваться. И выяснилось, что его убедил Том...
Она не знала, как это понимать и как ей самой теперь поступить. Спрашивать Тома было бессмысленно — он бы просто уклонился от ответа, как обычно. Оставалось думать самой.
Том уговорил Хагрида пойти признаться.
Том знал, что Хагрид невиновен, потому что слышал от Хагрида о пауке и знал, что тот не выходил из ящика.
Зачем он отправил Хагрида к директору?
Неужели ему было нужно найти виновного, чтобы его самого не обвинили? Знал ли он о смерти девочки больше, чем говорил?
Со своими подозрениями она пошла к Дамблдору. Ему можно было доверять. Минерва знала, что он не выдаст. Дамблдор подозрения подтвердил. Да, у него давно были такие мысли. Да, Том, кажется, действительно каким-то образом причастен к смерти Миртл. Дамблдор не был уверен, сам ли Том имеет к этому отношение или же кто-то из его компании. Но в любом случае он будет наблюдать за Томом, чтобы не дать ему больше оступиться.
Потом Минерва пошла к Тому, чтобы выяснить, наконец, что произошло, — и нарвалась на страшный скандал.
Она всегда знала, что Том недолюбливает Дамблдора. Каждый раз, услышав о главе Гриффиндора, он начинал злиться и резко возражал против того, чтобы Минерва с ним общалась. А теперь просто взвился до небес, узнав, что Минерва со своими подозрениями отправилась к декану.
Том наговорил ей такого, что потом было больно вспоминать. Потребовал, чтобы она извинилась. Она не захотела. В конце концов, он так и не объяснил ей, зачем убедил Хагрида пойти признаться, если сам был ни к чему не причастен. Что он натворил? Сам убил Миртл? Прикрывал кого-то? Зачем ему понадобилось обвинять невиновного, что он хотел скрыть?!
Если бы он говорил ей правду, ничего бы не случилось…
Наконец Минерва сказала в сердцах, что разрывает помолвку — и Том неожиданно за это ухватился. Нет — значит, нет. "Отлично. Ты сделала выбор"...
Наверное, так и было.

***
Ей было страшно тяжело в те дни. Постоянно снилось, будто она разрезает яркую вышивку, распарывает только что сотканное полотно... Что-то невероятно важное рвалось в ее жизни.
Деду и матери она сказала только, что они с Томом поссорились, но не уточняла, почему. И уж тем более не рассказывала, что между ней и Томом было нечто большее, чем невинные поцелуи, — иначе мог быть огромный скандал. Дед, кажется, догадывался, что случилось, но молчал. Судя по всему, он был в Минерве разочарован.
Сама же она думала, что, наверное, просто наскучила Тому. Он давно уже стал от нее отдаляться. Что уж теперь поделаешь? Тем более что — Минерва не могла думать об этом, не сгорая от стыда, — он ведь получил то, чего хотел, то, что ему было нужно... И потерял интерес, как это часто случается с мужчинами. Нашел повод и расстался с ней с легким сердцем. До свидания, милая. Можешь теперь идти по рукам...
Чтобы не видеть его, Минерва не стала возвращаться в Хогвартс на седьмой курс. Она завербовалась в женские вспомогательные части Сил самообороны, носила теперь военную мантию и целыми днями занималась расшифровкой разведывательных донесений с континента. Суровые армейские порядки, жесткая, шершавая форма, обязательно строгая стрижка — на дюйм выше воротничка, — дежурства, приказы, наряды... Она очень надеялась, что сможет забыть Тома. Не было никакой любви в ее жизни, и все тут.
Потом однажды ей прислал сову Джордж МакГонагалл. Он тоже ушел на фронт добровольцем и воевал в Италии. А сейчас вот получил отпуск, приехал на неделю в Англию и спрашивал, нельзя ли увидеться с Минервой в Лондоне.
Ей удалось выпросить увольнительную на один вечер, с разрешением одеться в штатское, и в семь часов она ждала Джорджа у Гринготтса. Волновалась, сама не понимая, из-за чего — это же просто бывший однокурсник! "Гражданская" мантия и тонкие чулки казались чужими, словно одеяния марсиан, увольнительный билет в сумочке — пропуском в незнакомый и непривычный мир. Увидев Джорджа, Минерва автоматически приложила руку к берету и ждала, пока он скажет ей "Вольно" — он ведь был старше по званию…
Джордж показался ей взрослым, совсем не таким, как в школе. Они посидели в кафе Фортескью, побродили по городу, поговорили об общих знакомых — кого наградили на фронте, кто ранен, кто демобилизовался... Лишь о Томе Джордж ни разу не спросил, и за это, пожалуй, Минерва была ему благодарна больше всего.
Потом они мельком виделись еще два раза, а перед самым возвращением в Италию Джордж сделал ей предложение.
Минерва сама не знала, почему согласилась. Может быть, пыталась таким способом вытеснить Тома из памяти... Наивно, конечно.
Еще два года они переписывались — у Минервы собралась целая коробка писем Джорджа. Местами они были забавные, местами деловые. О чувствах там ничего не говорились — они с МакГонагаллом оба смущались, если приходилось заговаривать вслух о таких вещах. А может, просто не о чем было говорить...
Летом 1945 года, после демобилизации, Джордж вернулся в Англию, и, наверное, только тогда Минерва вдруг поняла, что все это всерьез. Но отказываться от замужества было уже как-то нелепо. Да и пора было браться за ум — в конце концов, ей двадцать лет, время подумать о семье. Не вечно ведь жить в казарме и проводить день за днем, до боли в глазах вчитываясь в колонки цифр...
Джордж отвез ее в Глазго, чтобы познакомить со своими родителями. Серый, влажный город, казалось, весь пропах морем и паровозным углем. Люди на улицах тоже казались серыми. Родители МакГонагалла жили в многоквартирном огромном доме, где на шестом этаже была слышна перебранка соседей с первого. Отец у Джорджа был мягкий, уступчивый, но мать Минерве не понравилась — как-то слишком она любила поговорить о деньгах и постоянно жаловалась на жизнь.
Потом они поехали на остров Скай. Дед остался от Джорджа не в восторге и охарактеризовал его коротко — ни рыба ни мясо. Но против свадьбы не возражал — наверное, решил, что теперь уже все равно, и Минни в любом случае отрезанный ломоть.
Свадеб у них было, строго говоря, целых две. Одна магловская, на которой приходилось все время напоминать себе, чтобы не пользоваться палочкой на виду у родственников Джорджа, — а другая волшебная. На последней все было, как полагается: лепешка, разломанная над головами молодоженов, связывание рук, обход священного огня... Огню полагалось ярко вспыхнуть в знак того, что магические обеты принесены, однако он горел, как горел, — тепло, но ровно. Прибывшие на свадьбу тетушки шептались — мол, плохая примета. Мама, которая всю свадьбу то плакала, то извинялась, что портит дочери «такой день», утешала Минерву, что это всего лишь обряд, символ и в наши дни никто не обращает на это внимания. А Минерве было все равно.
Дед на свадьбе говорил тосты в честь молодых, много смеялся и пил, но взгляд у него оставался серьезным. На прощание он поцеловал Минни в щеку, крепко уколов ее бородой, и сказал:
— Ох, не лежит у меня душа отпускать тебя к этим маглам... Ну, ладно. Если что, ты всегда можешь вернуться.
В свадебное путешествие они отправились всего на три дня — на большее денег бы не хватило, да и Джордж недавно устроился на работу, и ему бы все равно не дали большой отпуск. В маленькой волшебной гостинице во Франции, в одном из городков на Луаре, их поселили в номере, где окна закрывались зелеными ставнями, а вдоль подоконника густо разросся плющ. Веселая полная горничная распаковала их вещи, рассказала скороговоркой на ломаном английском, что будет на обед и какие старинные замки можно осмотреть в окрестностях, а потом ушла, пожелав "месье и мадам" хорошо отдохнуть с дороги. Только тогда Минерва вдруг осознала, что они с Джорджем остались наедине и что сейчас — пусть и не совсем сейчас, но все же сегодня — ей нужно будет с ним спать…
Дело было даже не в том, что она вышла замуж не девственницей. В конце концов, при желании это можно было исправить простенькими чарами. Но это было бы нечестно — хотя по отношению к Джорджу, к Тому или к ней самой, Минерва не смогла бы сказать. И Джордж в конечном счете повел себя, как настоящий джентльмен. Он, конечно, все понял, но ничего не сказал и вообще очень старался быть нежным. Кажется, Минерва была у него первой женщиной. Ей было наплевать.
У нее не было никакого опыта с мужчинами, кроме Тома, и раньше ей казалось, что это всегда одинаково. А оказалось, что вовсе нет... Джордж не заставлял ее делать то, что ей не нравилось, не пытался зажечь свет или увидеть ее без ночной рубашки. Он очень старался доставить ей удовольствие, в отличие от Тома, который всегда думал только и исключительно о себе. Со временем Минни даже научилась получать удовольствие от секса. Но... Было множество всяких "но".
Не тот был запах, не тот вкус губ, не те интонации. Если Джордж пытался сказать ей что-то ласковое, она требовала, чтобы он замолчал, потому что это раздражало. Какие бы умные вещи Джордж ни говорил, они казались ей нелепостью. А ведь Том когда-то мог молоть любую чушь – и Минни сходила с ума от одного лишь звука его голоса...
Прожив с Джорджем несколько лет, она все еще, идя по улице, могла внезапно остановиться, как вкопанная, потому что ей мерещился в воздухе запах мяты.
Она старалась. Она честно старалась быть хорошей женой и хорошей невесткой. Привыкла жить с маглами и по-магловски, научилась ездить в трамвае, готовить на газовой плите и шить на швейной машинке. Честно пыталась полюбить свекра и свекровь, которые не любили ее. Наверное, раньше они думали, что волшебник в семье — это очень здорово. Но когда убедились, что от этого не прибавится ни денег, ни имущества, что нельзя вот так просто взять и наколдовать счет в банке или жилье побольше, то стали потихоньку пилить Джорджа: мол, ты и сам живешь не как люди, и женился на такой же ненормальной... Джордж то ссорился с ними, то пытался помириться. Он никогда не давал Минерву в обиду, всегда защищал ее, как мог, в том числе от собственной семьи. Наверное, он и вправду был хорошим мужем, если объективно. Это она была неправильной, она вела себя, как неблагодарная свинья.
Чем дальше, тем больше ее все раздражало в Джордже: как он двигается, как ест, как смотрит... Ведь не может же быть, чтобы самые обыденные вещи вызывали такую ненависть! Она стала сама себя бояться и все четче понимала, что жить с Джорджем дальше — значит мучить его и себя. Когда узнала, что беременна, поначалу даже обрадовалась. Может быть, думала она, теперь все наладится… Но когда в 1953 году родился Мартин, Минерва окончательно и бесповоротно поняла — Джордж ей больше не нужен.
Они развелись быстро и без ссор. Джордж помог ей перевезти вещи, они договорились, когда и как будет он видеться с сыном. Минерва увезла Мартина к своей матери на остров Скай — дед к тому времени уже умер, — а сама устроилась в маленькую лабораторию в Эдинбурге. Там платили мало, зато и работы было немного, так что оставалось время на ребенка. На ее собственные заработки и деньги, которые присылал Джордж, можно было худо-бедно существовать, тем более что на еду почти ничего не приходилось тратить — овощи с огорода, молоко от собственных коз, рыба из моря...
О Томе она почти не вспоминала. Он уехал из Англии и, видимо, насовсем, раз так долго не возвращался.
Потом в декабре 1956 года Минерве внезапно прислал сову Дамблдор. В письме спрашивалось, не хочет ли она занять в Хогвартсе место преподавателя трансфигурации. Подумав с полчаса, она ответила согласием.
Так началась ее новая жизнь.

***
Поначалу ей было непонятно, как ее так быстро и легко взяли на работу — без всяких предварительных собеседований, рекомендаций, да еще посреди учебного года. Причина разъяснилась две недели спустя, из разговора с Дамблдором. Когда Минерва задала ему прямой вопрос, он честно ей ответил: да, все дело в том, что Риддл вернулся в Англию.
— Видишь ли, Минни, он ведь претендовал — ну, да ты знаешь, — на место учителя ЗОТИ, — говорил Дамблдор, наливая ей чай. — Собственно, он даже преподавал немного, когда сам еще учился на старших курсах. Тогда мне удалось убедить совет попечителей, что он слишком молод для постоянного места в штате. Но сейчас прошло десять лет, и опыта Тому не занимать, так что формальных поводов для отказа больше нет. Вот и пришлось мне, — Дамблдор обезоруживающе улыбнулся, — самому занять пост преподавателя ЗОТИ и найти учителя трансфигурации на свое место. Выбирая между мной и Томом, совет попечителей все же выбрал меня.
— Почему вы отказали ему тогда? — спросила она. — Я имею в виду настоящую причину...
— Понимаешь, — Дамблдор задумчиво взял лимонную дольку, — я ведь видел, как он работает с классом. Тому неинтересно учить. Он вовсе не стремится поделиться с учениками своими знаниями. Вместо этого он выбирает любимчиков, тех, кого может включить в свою свиту, кто будет ему предан. Остальные — да хоть трава не расти... Ты же сама понимаешь, насколько это неверный подход для педагога. Учитель не имеет права уделять внимание только избранным — он должен быть наставником для всех… Кроме того, у меня были нехорошие подозрения насчет того, чему именно Том будет учить своих фаворитов. Его всегда слишком тянуло к экспериментам, к рискованным областям магии... Он, безусловно, талантлив, но парадокс в том, что иногда серая посредственность бывает лучше блестящих умов. В педагогике особенно. Не принимай на свой счет, пожалуйста.
Она отмахнулась.
— И в мыслях не было. Я уже поняла, как сложно быть учителем. Куда труднее, чем исследователем. Мой предыдущий опыт мне мало в чем помогает.
— Ты справишься, — уверенно сказал Дамблдор. Потом помолчал и добавил: — Прости, что задаю настолько личные вопросы, но... Том не писал тебе после возвращения?
— Нет, — ответила она после паузы. — А что?
— Так, ничего...
На самом деле Том ей действительно написал — примерно месяц спустя. Потом еще раз, и еще. Сначала это были просьбы о встрече, потом предложения работы. Минерва отвечала вежливыми отказами. Она не следила за деятельностью Тома, но с течением времени до нее доходили разные слухи. Она знала, что у него уже есть собственная лаборатория, что он занимается бизнесом, хотя каким, никто не мог сказать в точности.
Еще поговаривали, что он теперь называет себя по-другому — лорд Как-То-Там. Тогда это еще было смешно... Он не был женат, насколько Минерве было известно, и вроде бы не собирался, хотя поклонниц среди волшебного бомонда у него хватало. Почему он не женится — об этом тоже говорили разное, но Минерва сразу уходила, если начинались какие-то намеки на этот счет.
О том, каким именно бизнесом занимается Том, она узнала, кажется, году в шестидесятом, на встрече выпускников Гриффиндора, где встретила Аластора Моуди. Он повзрослел, раздался в плечах, к аврорской мантии были прикреплены военные награды.
— Чем Том зарабатывает на жизнь? Защищает, — фыркнул Аластор в ответ на ее вопросы.
Говорил он невнятно, потому что уже успел приложиться к огневиски, и не один раз.
— То есть? — спросила Минерва недоуменно. — Кого? От чего?
— Как бы тебе объяснить попроще... Вот представь, что у тебя есть аптека, фабрика метел, ювелирная мастерская — неважно что. И вдруг тебя начинают преследовать неприятности. Тебя грабят — раз, другой, третий. Твой склад внезапно сгорает, к тебе в дом вламываются неизвестные... Ты, конечно, обратишься в Департамент магического правопорядка, но не будут же его сотрудники дежурить у тебя день и ночь. У них есть и другие дела, преступный мир ведь не сидит, сложа руки. Вот и получается, что уголовное дело-то возбудят, проведут расследование, но все равно никого не найдут, потому что следов нет, работали профессионалы — а ты как хочешь, так и выкручивайся... Я понятно объясняю?
— Более-менее, — она нетерпеливо кивнула. — Аласдейр, мы хоть и живем в Хогвартсе в отрыве от мира, но я все же не вчера родилась. Давай дальше.
— Ага. Ну так вот, у тебя, значит, неприятности, — Аластор сделал очередной глоток огневиски, — и что делать, непонятно. И тут ты совершенно случайно знакомишься с милым молодым человеком и сама не замечаешь, как выкладываешь ему всю историю своих бедствий. А он говорит: "Надо же, какое совпадение! Я ведь владею частным охранным агентством. Как чудесно, что мы с вами встретились. Если хотите, мы можем решить все ваши проблемы. За вознаграждение, конечно". И ты соглашаешься — а что тебе остается? Отдаешь каждый месяц кругленькую сумму за защиту, зато живешь спокойно.
— А если отказаться?
— Те, кто отказывается, потом уже никому и ни на что не жалуются, — Аластор невесело усмехнулся. — И ведь понимают: те, кто тебя грабил, и те, кто теперь охраняет, — одни и те же люди. Владельцы бизнеса это знают. Мы это знаем. Но никто не хочет давать показания. Все боятся лишний раз открыть рот, чтобы не вызвать недовольство "хозяина"...
— Так его теперь называют? — спросила Минерва тихо.
— Да. "Лорд", "хозяин" или просто "он". А мы никак не можем его зацепить. Все фирмы, которые числятся на нем самом, совершенно легальны. Парочка лабораторий, пабы, отели... Вся отчетность в идеальном виде, все налоги уплачены. Когда недавно был скандал с "Борджин и Беркс" — они торговали контрабандными темномагическими артефактами, — мы уже было обрадовались, что сумеем до него добраться. Он ведь владеет там четвертью акций... Но что ты думаешь — выкрутился! Нанял пройдоху-адвоката... Кстати, одного из своих бывших дружков. Помнишь такого Рэя Лестрейнджа?
— Конечно.
— Лестрейндж сумел доказать суду, как дважды два четыре, что ни семья Борджин, ни сам Том не были в курсе происходящего. Мол, никаких сомнительных сделок не заключали, никаких документов не подписывали и вообще невинны, как младенцы. Доверились-де наемному управляющему, а тот оказался мошенником и у них за спиной проворачивал свои темные делишки. Управляющий полностью признал свою вину и, естественно, сел в Азкабан. Судя по тому, в каком дорогом доме живет сейчас его семья, ему за это неплохо заплатили. И знаешь, я понимаю этого парня. Если бы у меня был выбор — взять все на себя, но чтобы дети ни в чем не нуждались, или сказать правду и ждать, пока с твоими близкими произойдет "несчастный случай", — неизвестно, как бы я поступил... А Том зато по-прежнему свободен, как ветер, и смеется себе над нами. Скользкая слизеринская гадюка... Минни, прости. Я знаю, что тебе это неприятно.
— Ничего, — сказала она, стискивая руки под столом, чтобы Аластор не заметил. — Мы все ошибаемся в людях. Мне еще повезло вовремя исправить ошибку.
— Я ведь и сам когда-то считал его порядочным, — мрачно сказал Аластор. — Даже дружил, можно сказать. Если бы я тогда не ушел на фронт, а остался в школе, в его компании... Тоже бы сейчас, может, был собачкой у него на побегушках. Тьфу!
Он щедро плеснул себе еще огневиски. Минерва пыталась еще что-то спросить, но речь Аластора стала совсем неразборчивой, а вскоре он ушел, отмахнувшись от предложения помочь аппарировать. Мол, он сам аврор, и пусть только кто-нибудь попробует задержать его за аппарацию в нетрезвом виде...

***
Что Том занимается сомнительным бизнесом, Минерву ничуть не удивило. В конце концов, еще в школе к этому все шло. Она удивилась скорее, когда он занялся политикой, — это было позже, году, кажется, в 1963 или около того. Именно тогда он впервые попытался провести своих людей в Визенгамот, и что уж совсем странно — под лозунгами ограничения прав маглорожденных. Насколько она помнила, в школе у Тома не было никаких таких предрассудков.
Она принялась внимательнее читать газеты и примерно через полгода, поговорив еще несколько раз с Моуди и Дамблдором, поняла, в чем дело. Том поступил по сути очень ловко — принялся эксплуатировать предубеждение против маглорожденных, которое было очень сильно в определенных слоях общества. Вдобавок, по словам Аластора, несколько очень богатых предпринимателей-маглорожденных отказались продать ему свои фирмы по дешевке. У этих людей был немалый вес в магическом мире и влияние в Визенгамоте, поэтому Том не рискнул затевать открытую войну. Вместо этого он принялся требовать в прессе расследования происхождения их капиталов, везде и всюду говорить, что маглорожденные грабят волшебников, и добиваться конфискации их имущества. Число его сторонников росло, одни выборы в Визенгамот они чуть не выиграли и не прошли только по обвинению в фальсификации голосов.
Вне Хогвартса творилось что-то непонятное, но в школе все было, как всегда, — привычная, устоявшаяся за столетия рутина. Течение времени здесь почти не ощущалось. Выпускались один за другим старшие курсы, каждый год Шляпа распределяла новичков на факультеты, но по существу не менялось ничего. Жаль только, что Мартина удавалось видеть лишь на каникулах...
Летом 1962 года Минерва получила сову от Джорджа. Он писал, что собирается снова жениться. Его невесту звали Сьюзен, и она была магла. Должно быть, Джордж был сыт по горло жизнью с потомственной ведьмой и решил не повторять опыт.
Читая письмо, Минерва испытала странные чувства. Казалось бы, столько времени прошло, и возвращаться к Джорджу она совершенно не собиралась — откуда же внезапная вспышка ревности? Впрочем, насколько она поняла, Сьюзен испытывала к ней то же самое, так что на свадьбу Минерву не пригласили. Мартина звали — Джордж был готов аппарировать за ним, — но тот отказался. Он был расстроен и не хотел видеть отца.
Правда, уже через год Мартин сменил гнев на милость и согласился погостить у Джорджа. Вернулся довольный: "тетя Сьюзен" оказалась вовсе не такой плохой, как он думал, и не собиралась играть роль злобной мачехи. Да и при всем желании ей было бы не до того — у нее недавно родился ребенок, которого назвали Найджелом.
— Представляешь, мам, — возбужденно рассказывал Мартин, — он все время только ест да спит! А еще плачет и пачкает пеленки. Не понимаю, какая польза от таких маленьких детей?
— Глупый, — смеялась Минерва. — Ты же сам такой был...
— Неправда, — возмущался Мартин. — Я был в сто раз умнее. Спроси бабушку, если не веришь!
Позже, когда Мартин пошел в Хогвартс, он стал навещать отца почти каждые каникулы. Минерва разрешала, хотя в глубине души недолюбливала эти поездки — Джордж, соскучившись по старшему сыну, умудрялся так его избаловать за лето, что потом с Мартином не было никакого сладу.
Мартин рос очень похожим на отца. Такой же основательный и спокойный, но при этом упрямый и скрытный. Почти никогда не спорил, уклонялся от разговора, отмалчивался, но потом все равно делал по-своему.
Когда сын пошел в школу, Минерве казалось, что теперь волноваться не о чем — все-таки на глазах, под присмотром... Как бы не так! Отныне каждая выходка Мартина становилась ей немедленно известна от коллег. К учительским детям всегда относятся по-особому, и Минерва сама постоянно ловила себя на несправедливости. Она твердо решила, что никак не будет выделять Мартина — он такой же ученик, как все! — но все равно выделяла, правда, со знаком "минус". Придиралась к каждому нарушению, ставила ему три балла там, где другому поставила бы десять... Конечно, это было неправильно, и Мартин страшно обижался.
— Мама, меня и так гоняют по всем предметам! Думают, что раз я твой сын, я обязан быть лучшим.
— А ты и должен быть лучшим! Правильно делают преподаватели, что не дают тебе поблажек.
— Это нечестно!
В такие минуты Мартин очень напоминал Джорджа — такой же насупленный, ни дать ни взять, молодой бычок.
— Ну-ка, пойди встань в угол, — распорядилась Минерва. — Да, вон тот, возле шкафа. Постоишь часок, подумаешь над своим поведением.
— За что?! — Мартин был оскорблен в лучших чувствах.
— За то, что позволяешь себе ныть и жаловаться. Мне стыдно за тебя!
— А если кто-то придет и увидит, что я здесь торчу, как дурак, в твоем кабинете?!
— Это лучше, чем стоять в углу на уроке перед всем классом, правда?..
И так раз за разом.
К пятому курсу они перестали конфликтовать, зато появились другие проблемы. Однажды, вернувшись в школу после Рождества, проведенного у МакГонагаллов, Мартин вдруг спросил:
— Мама, а ты правда была знакома с Лордом Волдемортом?
— Мне не нравится, когда ты повторяешь это нелепое имя.
— В газетах его так называют...
— Мартин, в газетах пишут много всякой чепухи. На самом деле он вовсе не лорд. Просто самозванец, придумавший себе напыщенное прозвище.
— Но ты его вправду знала?
— Почему ты так решил?
Мартин только пожал плечами.
Понятно... У Джорджа язык за зубами не держится. Нашел, что рассказывать сыну!
— Это мой бывший жених, — неохотно ответила она. — Я была с ним помолвлена до того, как вышла замуж за твоего отца. Но он совершил плохой поступок, и мы расстались.
— А что он сделал?
— Неважно. Это было очень давно, и я не хочу это вспоминать.
Мартин помолчал, о чем-то размышляя, потом посмотрел на мать исподлобья.
— Мама, объясни мне, пожалуйста, как ты могла его полюбить.
Она не знала, что ответить.
— Понимаешь, я... Наверное, я была наивна и не понимала его настоящей сути. Он был обаятелен, он казался мне порядочным, великодушным, благородным. Потом я поняла, как сильно ошибалась.
— А все-таки что он тебе сделал?
— Мартин, важно не только то, как человек поступает с тобой. То, что он делает с другими, имеет не меньшее значение.
— Может, мне вызвать его на дуэль? — задумчиво спросил Мартин.
— Не говори глупостей, — отрезала она.

***
Тома она за все эти годы ни разу не видела, если не считать колдографий в газетах — хотя со временем они стали встречаться все реже. С общими знакомыми, какие у них были, Минерва не поддерживала контактов, а их дети учились в основном на Слизерине, так что и как декан она не обязана была с ними встречаться. Единственный раз, когда она увидела Тома вживую, был в декабре 1970 года.
Мартин был тогда уже на седьмом курсе, а Дамблдор недавно стал главой школы. Армандо Диппет умер весной, но Дамблдор все никак не мог вступить в должность, разрываясь между обязанностями преподавателя ЗОТИ и местом в директорском кабинете. Наконец, уже поздней осенью, он нашел себе замену и окончательно переехал в башню, вход в которую охраняли каменные горгульи.
В тот день он навестил Минерву в ее кабинете. Принес стопку каких-то папок и брошюрку.
— Минни, не хочу тебя расстраивать, но у меня есть просьба...
— Как обычно, Альбус. Мы же здесь все бездельники, так что надо нагружать нас работой, чтоб не скучали, — засмеялась она, отрываясь от проверки контрольных.
Дамблдор тоже улыбнулся:
— Я хотел бы поручить тебе заниматься маглорожденными, которым предстоит идти в Хогвартс. Ну, ты понимаешь — когда им исполняется одиннадцать, нужно навещать их родителей, проводить беседу, убеждать... Боюсь, у меня самого не хватит теперь на это времени.
— Да я, собственно, так и думала. Это же входит в обязанности заместителя директора, разве нет?
Дамблдор просиял, как обычно, когда коллеги легко соглашались на новую нагрузку.
— Я знал, что могу на тебя рассчитывать...
Надолго он не задержался и ушел, едва выпив с Минервой чашку чая. Когда за директором закрылась дверь, Минерва со вздохом взяла первую из стопки папок. Собственно, ничего сложного не было — нужно только просмотреть личные дела будущих студентов, выписать их дни рождений, распланировать визиты...
Потом она принялась читать брошюрку, высокопарную озаглавленную: "Министерство магии. Методические указания по работе с маглорожденными учениками школы Хогвартс. Только для служебного пользования!" — и чем дальше читала, тем меньше ей все это нравилось.
Суть "Указаний" была изложена тяжеловесным чиновничьим слогом, но все же сомнений не оставалось: это была санкция на применение к родителям-маглам этически сомнительных средств. В брошюрке они обтекаемо именовались "особыми методами". Когда Минерва сама еще училась, в Хогвартс брали далеко не каждого маглорожденного, а лишь тех, чьи способности никак нельзя было скрыть от маглов. Но после войны стали принимать всех подряд — слишком много волшебников погибло на фронте, и нужно было как-то это компенсировать. Естественно, большая часть родителей-маглов совсем не горела желанием отправлять своих детей в никому не известную школу, да еще и чародейскую. Одни считали, что имеют дело с сектантами, другие — что с шарлатанами. В девяти случаях из десяти, если верить министерской статистике, посланец Хогвартса получал от ворот поворот.
В пособии Министерства магии такие родители обозначались как "не склонные к сотрудничеству", и предлагалось применять к ним "любые средства, вплоть до прямого влияния на мотивацию, что является при данных обстоятельствах допустимым, согласно особому постановлению министра магии номер 112-GF от 14/III/1956". Проще говоря, от учителей требовалось использовать что угодно, вплоть до империо, лишь бы маглорожденный ребенок отправился в Хогвартс. Затем полагалось каждые летние каникулы проводить дополнительные встречи с родителями и "контролировать наличие положительной мотивации, а в случае ее ослабления применять все необходимые меры для коррекции".
Хм, а ведь она ничего об этом не знала... Следовал Альбус инструкции или нет, он не афишировал эту часть своей деятельности. Подумав, Минерва решила пойти поговорить с директором. Но на лестнице столкнулась с собственным сыном, который несся вниз в расстегнутой уличной мантии и кое-как завязанном шарфе.
— Куда ты?!
— Я в Хогсмид, мам. Ненадолго, — Мартин дернул плечом, пытаясь высвободиться.
— Ты же не собирался сегодня. Всего два дня как выздоровел после простуды! Что тебе там делать, еще и на ночь глядя?
— Надо купить новые перья... Извини, мам, я спешу.
Мартин уже бежал вниз, прыгая через две ступеньки, а Минерва все еще смотрела ему вслед. Новые перья, в шесть часов вечера? Долго же он думал... Потом она все же поднялась к Альбусу, но тот извинился, что не сможет сейчас с ней поговорить. "Я жду посетителя"... Она вернулась в кабинет, но работать не смогла и решила сходить в Хогсмид — выяснить, что же так внезапно понадобилось ее сыну. Может, конечно, ничего особенного. Скорее всего, речь идет о какой-нибудь девушке…
В "Трех метлах" она встретила Помону Спраут, которая в тот день дежурила по Хогсмиду, и еще парочку коллег. Все столики были заняты студентами, но Мартина нигде не было видно. Не оказалось его ни в магазине Зонко, ни в книжном, ни в лавке, где продавались перья и чернила. Набросив капюшон, чтобы спрятаться от снегопада, Минерва дошла до "Кабаньей головы" и заглянула в мутное окно, но ничего не сумела разглядеть. Она почти не сомневалась, что Мартин там, но ей не хотелось, чтобы сын ее увидел. Иначе начнет возмущаться: "Мама, хватит меня контролировать, я не маленький! Мне семнадцать лет, у меня есть личная жизнь!" — и все прочее, что говорят в таких случаях подростки.
Отойдя в полосу густой тени у стены паба, она превратилась в кошку и уселась у порога, ожидая, пока кто-нибудь будет входить или выходить. Ждать пришлось недолго — у нее даже лапы не успели замерзнуть, — как тяжелая дубовая дверь распахнулась и на снег легла полоса света. Минерва скользнула внутрь, порадовавшись тому, что в клубах табачного дыма и в вихре снежной крупки, которую намело с улицы, ее появление прошло, как ей казалось, незамеченным.
В "Кабаньей голове" было непривычно многолюдно. В углу стояла тощая елка — единственная дань приближающемуся Рождеству, — абы как украшенная серпантином и разрозненными шарами. Пробравшись за нее, Минерва вспрыгнула на подоконник и села, подобрав под себя лапки. На фоне серого, сто лет не мытого окна ее не так легко разглядеть, зато отсюда она увидит всех.
Конечно же, Мартин был здесь, с группкой однокурсников. На столе перед ними стояли несколько бутылок сливочного пива, но под столом один из мальчишек украдкой разливал по стаканам прозрачную жидкость, в которой даже тролль опознал бы огневиски. Ну, Мартин, ну, бессовестный! Клялся ведь, что ни разу не пробовал! Нет, надо с ним серьезно поговорить...
Но тут она вдруг поняла, что в "Кабаньей голове" происходит нечто куда более странное, чем нелегальное распитие школьниками крепкого алкоголя.
Здесь тоже было непривычно многолюдно, причем почти все посетители были старшекурсниками со Слизерина. Зеленые с серебром шарфы мелькали то там, то здесь, и группка гриффиндорцев — алая с золотом — казалась на этом фоне вызывающе яркой. Минерва заметила, что ее студенты вели себя очень напряженно — виски-то пить пили, но палочки далеко не убирали и держались настороженно, сбившись за одним столом. Слизеринцы бросали на них косые взгляды, но пока ссоры, кажется, не намечалось. Зато в воздухе чувствовалось странное возбуждение. Студенты в зеленых шарфах кружили по пабу, осаждали стойку бармена, громко говорили, то смеялись, то резко замолкали, и все время то один, то другой поглядывал на дверь, словно кого-то ждали...
А за одним из столов ближе к двери Минерва вдруг увидела компанию взрослых, и это были отнюдь не жители Хогсмида. Переводя взгляд с одного на другого, она узнавала старых друзей Тома. Лестрейндж, Эйвери, Долохов... Потом она обнаружила в толпе студентов и других взрослых, будто случайно распределившихся по пабу так, чтобы контролировать двери и окна.
Ее присутствие тоже заметили, как выяснилось. Долохов, сказав что-то вслух о табачном дыме и невыносимой духоте, перебрался с Лестрейнджем поближе к ней и сел, будто случайно, так, чтобы закрывать от Минервы дверь. О чем говорили Долохов и его собеседник, Минерва не слышала — видимо, они сразу же установили заглушку. А студенты тем временем становились все беспокойнее, словно в пабе собрался пчелиный рой, то собиравшийся группками, то вновь распадавшийся. Некоторые уже вслух интересовались, что здесь делает компания с Гриффиндора. Гриффиндорцы отвечали шуточками, но Минерва заметила, как они, оставив в покое огневиски, подобрались, будто готовясь к бою, а кое-кто уже откровенно разминал запястья и нетерпеливо вертел в руках палочку.
И тут дверь "Кабаньей головы" открылась в очередной раз. Со своего подоконника Минерва не могла разглядеть вошедшего, но поняла, что это именно тот, кого ждали, — шум голосов мгновенно усилился.
Долохов с Лестрейнджем поднялись, и до Минервы донесся обрывок разговора, когда они вышли за пределы заглушающего купола:
— Не в настроении... А я ему говорил, что туда идти без толку...
Вошедший сделал несколько шагов, и теперь она видела его в просвет еловых веток. Это был Том.
Он мало изменился за те почти тридцать лет, что они не виделись, — только кожа стала бледнее и черты лица словно оплыли. Слизеринцы мгновенно окружили его — жужжащий черный рой с проблесками зелени и серебра. Аберфорт, бармен, бросил в сторону Тома короткий пронзительный взгляд и опять принялся равнодушно протирать стойку грязной тряпкой. Гриффиндорцы, не двигаясь с места, тоже смотрели на Волдеморта напряженно и неотрывно. Мартин в особенности не сводил с него глаз и сейчас, как никогда, походил на Джорджа.
Том что-то быстро говорил окружившим его слизеринцам, но до Минервы доносился лишь невнятный шум. Кажется, они обращались к нему "милорд". Потом, повернувшись, чтобы уйти, Том вдруг бросил короткий взгляд туда, где сидела на подоконнике сжавшаяся в комок Минерва. Долю мгновения они смотрели друг на друга, после чего Том коротко, сухо поклонился ей и тут же ушел.
Его свита вышла вслед за ним. Минерва не сомневалась, что, выскочи она сейчас наружу, увидела бы острым кошачьим зрением, как вдоль всей улицы и тропинки, ведущей к Хогвартсу, вихрится и колеблется снег — снимается с места охрана под разиллюзионным.
Но ей было совершенно не до того, потому что слизеринцы теперь вели себя, словно рой, который покинула царица и который готов обрушиться на первого встречного. Ждать им было больше некого, и можно было поразмяться.
Гриффиндорцы вскочили, отбрасывая стулья. Ало-золотые шарфы сбились в тесный ком, словно колючий цветок чертополоха, готовый отразить нашествие гудящего черного облака. Замелькали первые вспышки заклятий. Аберфорт выбежал из-за стойки с криком: "А ну, вон отсюда! Нечего затевать драки в моем пабе!" — и прибавил несколько крепких словечек. Минерва его не слушала. Спрыгнув с подоконника и на лету принимая человеческий облик, свалив елку, она бросилась между студентами, рассыпая во все стороны Impedimenta и приказывая остановиться.
Увидев преподавателя, слизеринцы бросились к выходу, и через полминуты паб был почти пуст. Во время последовавшего объяснения гриффиндорцы отмалчивались, не желая объяснять, зачем сюда явились — но это, впрочем, и так было ясно... Мартин упорно отворачивался от матери и только досадливо дергал уголком рта в ответ на ее расспросы. Минерва пообещала разобраться с ним позже и велела своим подопечным немедля возвращаться в школу, чтоб не было хуже.
В Хогвартсе она решила оставить объяснение со Слагхорном по поводу его студентов на потом и пошла прямиком к Дамблдору. Вот, значит, какого посетителя он ждал... Альбус объяснил, что официально Том приходил просить место учителя ЗОТИ. Какую цель он преследовал на самом деле, непонятно… Минерве показалось, что директор знает куда больше, чем говорит, но Дамблдор умел замечательно уклоняться от ответа, если хотел.
Потом она рассказала о стычке.
— Альбус, это уже выходит за рамки обычных школьных ссор! Я боюсь, что мы на пороге настоящей войны в школе...
— Знаешь, Минни, — ответил Дамблдор непривычно серьезно, — если все ограничится только школьной войной, я буду очень, очень рад.

***
Впрочем, оставшиеся полгода прошли относительно спокойно. Мартин закончил Хогвартс круглым отличником, а в конце седьмого курса втихомолку отправил документы на поступление в Массачусетский институт теоретической магии. Минерве он рассказал об этом только тогда, когда уже получил сову о зачислении. Объяснил, что в Британии исследования финансируются плохо — да она и сама это отлично знала, — тогда как в Штатах научная жизнь бьет ключом.
В другое время она бы стала уговаривать сына остаться. Зачем ехать за тридевять земель, если существует Высшая академия трансфигурации в Эдинбурге? Но после того, что она увидела зимой, Минерве стало казаться, что для Мартина будет безопаснее за океаном. Она дала согласие, и летом 1971 года Мартин через портключ отправился в Сэйлем.
Поначалу предполагалось, что он будет на каждые каникулы возвращаться домой. Но Мартина быстро увлекла студенческая жизнь. Кроме учебы, он еще играл в институтской квиддичной команде, а летом подрабатывал или путешествовал по Америке. Позже у него появилась девушка, молодая китаянка из Гонконга с непроизносимым именем Цзин Янь-ши — впрочем, все называли ее на английский манер "Энни".
А у Минервы к тому времени появился, по иронии судьбы, новый ученик по фамилии МакГонагалл — тот самый Найджел, младший сын Джорджа. Поначалу он очень смущался, разговаривая со своим деканом, а стоило Минерве отвести взгляд, принимался жадно рассматривать ее. Еще бы — наверняка был дома наслышан о папиной первой жене... Но вел себя послушно, тихо, учился хорошо и в начале каждого семестра исправно передавал привет от родителей.
В 1977 году Минерва после долгого перерыва увидела и самого бывшего мужа — располневшего, солидного. Вдвоем им предстояло отправиться в Штаты, на свадьбу Мартина. Сын к тому времени уже получил в институте место помощника преподавателя и стал настоящим американцем — говорил с местным акцентом, отрастил бородку, придававшую ему богемный вид, и научился водить магловский автомобиль. В нем он возил родителей по городу. Сэйлем оказался аккуратным, чистым и очень зеленым. Но самое поразительное, что студенты и преподаватели института колдовали чуть ли не на глазах у горожан. Когда Минерва этому удивилась, Мартин снисходительно посмеялся:
— Мама, у нас ведь историческое место! Ты забыла о Сэйлемской охоте на ведьм? Сюда постоянно приезжают туристы, а местные маглы устраивают для них театрализованные представления. Так что можно спокойно разгуливать по улицам в мантии и с палочкой — все будут думать, что ты участник маскарада или что снимается очередное кино...
Через год у Мартина родилась дочь, которую назвали Минни, в честь бабушки. Сама Минерва видела внучку только на колдографиях. Мартин порывался привезти ее в Англию, но Минерва его отговаривала. В стране было уже очень неспокойно, и она боялась, что с сыном и его семьей что-нибудь случится.
Все же как странно устроена жизнь... Еще несколько лет назад она места себе не находила от того, что Мартин стал совсем взрослым, что он уезжает, покидает ее. А теперь радовалась тому, что их с сыном разделяют несколько тысяч миль. Как ей ни хотелось увидеть Мартина, Минерва все же предпочла бы, чтобы он был где угодно — в Штатах, в Австралии, да хоть в Антарктиде. Лишь бы подальше от родного дома. Подальше от войны.

 

 

 

> читать дальше

Другие фики этого автора
Фанфики На главную
Hosted by uCoz